355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Леонидов » Траектория » Текст книги (страница 2)
Траектория
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 22:05

Текст книги "Траектория"


Автор книги: Александр Леонидов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Идя по коридору, прикидываю, каким должно быть представление следователя Приваловой об отношении работников СУ-15 к своим служебным обязанностям. Я не желаю зла ни пушистой блондинке, ни кому-либо другому, но поставить в известность начальника строительного треста – это ужа моя прямая обязанность. Поставить в известность и потребовать устранения условий, способствующих совершению преступлений... Чтобы больше не гибли люди.

Едва появляюсь на пороге кабинета Мизерова, его брови удивленно ползут вверх. Растянув губы в приветливой улыбке, он спешит навстречу, любезно осведомляется:

– Как продвигается расследование?.. Надеюсь, у вас не возникло негативного впечатления о нашем управлении... Рабочие не всегда бывают довольны принципиальным руководством...

– Что вы имеете в виду?

Мизеров уже в своем кресле. Он обиженно разводит руками.

– Зачем же так, Лариса Михайловна? Несчастный случай, разумеется, серьезное происшествие, но он не должен затмевать успехи всего нашего коллектива.

– Речь не о коллективе, а о тех, кто своей преступной небрежностью, своим отношением к должностным обязанностям ставит в опасность человеческие жизни.

– Придется решать вопрос с Дербеко,– серьезнеет Мизеров.

Почему же только с ним? Дербеко утверждает, что допустил Хохлова к работе без медосмотра по вашему указанию.

Мизеров приподнимается в кресле.

Он сказал, что именно я дал это указание?

– Нет, он так не сказал.

– Вот видите! – укоряет Мизеров.– Я такого указания не давал.

– Тогда кто же?

Борис Васильевич вздыхает, уныло смотрит на потолок, всем своим видом показывая, как трудно ему назвать фамилию.

– Омелин,– наконец говорит он.

– Почему же вы вчера умолчали об этом?

– Пожалел старика,– покаянно отвечает Мизеров,– Ему же на пенсию вот-вот... Не хотелось говорить, что он при мне велел прорабу допустить к работе Хохлова.

– Даже так? – удивленно распахиваю глаза.– Почему же не отменили распоряжение главного инженера?

Начальник управления становится похож на провинившегося школьника. Опустив глаза, роняет:

– Проявил слабость.

– И только?

– А что?! – Вскидывает голову Мизеров. Ничего уголовно наказуемого я не совершил! Руководящее работники несут ответственность лишь в случаях, когда они дали прямое указание произвести работы с нарушением техники безопасности. Не так?

«Меня голыми руками не возьмешь!» – читаю на лице Мизерова. Искренне сочувствую ему, он слишком мало знаком с работой следователя. Мы привыкли оперировать фактами, а они-то как paз и свидетельствуют, что в стройуправлении, которым руководит Борис Васильевич, отнюдь не все так благополучно, как ему хотелось бы представить. Будничным тоном интересуюсь:

– Вам известно, что на участке Дербеко рабочие употребляют спиртное и предлагают посторонним кафельную плитку?

Брови Мизеров а взлетают вверх, потом сдвигаются к переносице.

– Дербеко доложил. Материалы уже переданы в комиссию по борьбе с пьянством. А насчет кафеля, мне кажется, вы сгущаете краски. Перерасход, конечно, бывает, хороших специалистов мало, да и качество плитки оставляет желать лучшего. Но чтоб на сторону продавали...

Следующий вопрос заставляет Бориса Васильевича посмотреть на меня, как на назойливую муху.

– Зачем вчера посылал машину за Дербеко? – он на минуту задумывается и отвечает: – Производственные вопросы решали... План... Вот он про пьянку и доложил.

– А что не первый случай на участке – вам не известно?

– Мизеров бросает испытующий взгляд, неуверенно тянет:

– Н-нет...

– И Хохлов не обращался?

– Кажется, было какое-то заявление. Я дал команду рассмотреть, а кому – не помню...,

– Думаю, это будет нетрудно установить по книге регистрация входящей корреспонденции,– говорю я.

Из кабинета выходим вместе. Мизеров сообщает секретарю, что едет на совещание в трест, а я принимаюсь листать книгу регистрации. После недолгих поисков обнаруживаю, запись, из которой явствует, что заявление Хохлова поступило в управление за три дня до его гибели и было передано начальнику. Других отметок я не нахожу Я обращаюсь к невозмутимо поливающей цветы Семирамиде.

– Значит, у Бориса Васильевича,– отвечает она.

Из приемной спешу к главному инженеру.

В распахнутую форточку, клубясь, врывается морозный воздух, но в кабинете так накурено, что нужного эффекта просто нет. Вместо свежести – промозглый холод. Омелин предлагает стул. Проводит ладонью по бритой голове. Его маленькие тусклые глазки, скользнув по моему лицу, опускаются и начинают изучать листок перекидного календаря.

Несколько минут сидим молча. Поняв, что так можно просидеть весь день, спрашиваю:

– Федор Афанасьевич, вы мне ничего не хотите сообщить? О несчастном случае с Хохловым.

– Понимаю,– тихо отвечает Оделив.– С медосмотром моя вина.

– Пытаюсь перехватить его взгляд, но это не удается. Прошу:

– Расскажите, как все произошло.

– Так как-то... Не придал значения. Мы с Борисом Васильевичем сидели, пришел Дербеко, стал возмущаться, что из .института прислали людей, не прошедших медосмотр. Я ему сказал: пусть работают, потом пройдут... Вот и все...

– Вы понимаете, что должны нести уголовную ответственность?

Омелин проводит ладонью по голове, негромко произносит:

– Я готов ответить.

7.

Очень люблю ездить в троллейбусе, но только летом. Зимой же такое ощущение, будто ноги примерзают к покрытому изморозью полу. Народу в салоне не много, но все такие толстые, так старательно закутались в шубы и пальто, что совершенно негде повернуться, тем более все стоят, ни у кого нет желания садиться на прокаленные холодом сиденья.

– Товарищи пассажиры! – раздается бодрый голое водителя, спрятавшегося в тепле кабины.– Наберемся терпения! Лето не за горами!.. Следующая остановочка – «Магазин «Весна»! Здесь же расположены кассы предварительной продажи билетов на самолеты и поезда. Неподалеку цирк, в котором сейчас идет хорошая программа с участием лауреатов всесоюзных и международных конкурсов.

Притулившийся у пушистого от толстого сдоя инея окна мужчина в лохматой шапке и демисезонном пальто зло хмыкает:

– Распелся соловей.

Другие пассажиры весело переглядываются.

– Следующая остановочка – «Кафе «Мечта»! Желающие пообедать быстренько готовимся к выходу.

Напоминание об обеде отзывается в моей душе легкой грустью. Утром мы с Маринкой съели по целому яйцу. Однако выстаивать длиннющую очередь нет ни времени, ни желания. Выскакиваю из троллейбуса, перехожу на другую сторону и по узенькой тропинке, вьющейся среди сугробов, бегу к новой девятиэтажке, в которой получила квартиру вдова Хохлова.

Двери лифта почти бесшумно смыкаются за моей спиной. Вот и квартира Хохловых. Стою на лестничной площадке, набираюсь решимости. Чувство какой-то непонятной вины охватывает меня каждый раз перед допросом близких родственников, кто безвременно оставил этот мир. Чаще всего они не испытывают особой приязни к следователю, вынужденному бередить их раны.

Человек так устроен, что надеется – на его-то долю не выпадет «счастье» столкнуться с судом, милицией, прокуратурой. Когда видишь сгрудившихся на перекрестке людей, «Скорую помощь», кровь на асфальте, в голову не приходит, что это может произойти с тобой, с твоими родными; а если и приходит – стараешься прогнать подобную мысль подальше. В конце-концов не для того мы рождаемся, чтобы нелепо гибнуть под колесами, под внезапно обрушившимся потолком, от ножа пьяного хулигана, от падения в неогражденный пролет строящегося здания.

Свое горе и отчаяние родственники погибших выплескивают прежде всего на следователя. Они требуют немедленного наказания виновных, и не дай бог, если преступник еще не установлен, Тогда следователю приходится совсем худо.

Нажимаю кнопку звонка, и мои опасения исчезают, едва встречаюсь глазами с печальным, но совсем неагрессивным взглядом Веры Николаевны Хохловой. Представляюсь.

– Простите, у нас такой беспорядок,– смущенно говорит она.

Оглядываю прихожую, заставленную большими картонными коробками из-под папирос, и кладу на одну из них шубу.

– Если не возражаете, пройдемте на кухню, – предлагает хозяйка. – Там посвободнее.

В комнатах узлов и коробок ничуть не меньше, чем в прихожей. Мебель пока стоит явно не на своих местах, но кухня уже обжита.На окнах отглаженные занавески в такую же клетку, как и клеенка, покрывающая стол; отделанные пластиком шкафы и тумбы тщательно протерты; на полке ровными рядами стоят бочоночки с надписями «мука», «соль», «сахар»... Сверкают эмалью электроплита я раковина. Мирную чистоту кухни нарушает портрет в рамке, перевязанной по углу креповой лентой.

Вера Николаевна перехватывает мой взгляд, долго смотрит на портрет, тихо роняет:

– Алексей... Готовили на Доску почета... А вышло...

На фотографии – широкоскулый мужчина, с упрямым подбородком и пристальным – за толстыми стеклами старомодных очков – взглядом.

– Как-то мы с Толиком ходили подбирать для него оправу; и на что уж он человек без претензий, но все равно отказался брать себе такие очки. Сказал: ученики смеяться будут.

Алексей Иванович Хохлов сфотографировался в таких очках для Доски почета. Значит, его вовсе не смущали условности. «Остроконечный был человек»,– приходит на память фраза, брошенная плотником Даниловым.

До чего просты людские символы! Достаточно черной ленты, и ты понимаешь, что с фотографии на тебя смотрит тот, кто никогда больше не перешагнет ни одного порога.

Вижу навернувшиеся на глаза Веры Николаевны слезы. Вместо готовой сорваться с языка фразы: «Понимаю, как вам трудно говорить, но...» – произношу:

– Вам очень идет этот свитер.

Сказав так, я не солгала. Темно-серый, цвета глаз Веры Николаевны, свитер из козьего пуха скрадывает чуточку излишнюю полноту и гармонирует с черными блестящими волосами.

Вера Николаевна непонимающе оглядывает себя, словно только сейчас сообразила, во что она одета. Слабо улыбается.

– Алексей привез... Он любил делать мне приятное...

– Где же он ваял такую прелесть?

– В деревне купил, в Шадринке... Это на Алтае... Алексей любил в отпуске забираться в какую-нибудь глушь. Другие – по путевкам, на южный берег, а он соберет рюкзак – и до какой-нибудь станции, а дальше – пешком. Маршрут еще зимой разрабатывал, вместе с ребятишками... Прошлым летом побывал на Алтае, вот и свитер оттуда... А до этого почти всю Хакасию обошел. Один ходил. Говорил: чтобы лучше мир узнать, нужно ближе к природе. Не очень ладил с людьми. Не любил наносное, фальшивое. Ценил порядок. Если чем занимался, то на совесть. И от других требовал того же, даже от начальства. А это, сами понимаете, мало кому нравится.

– Он с кем-нибудь ссорился из-за этого?

– Точно не могу сказать,– раздумчиво отвечает Вера Николаевна.– Мы вместе никогда не работали, а рассказывать Алексей не любил. Правда, на поминках,– она спотыкается на этом слове, секунду медлит и продолжает,– я слышала, как кто-то говорил, что теперь вроде и некому будет встряхнуть институтское начальство. Алексей ведь дольше всех на ВЦ проработал, а так и остался старшим инженером. Другие значительно позже пришли, но не конфликтовали и тихо-мирно дослужились. Щедловский, например, уже три года, как начальник ВЦ, кандидатскую защитил, а ведь пришел на пять лет позднее. И квартиру еще в прошлом году получил, а Алексей из-за нее на стройку пошел...

Вера Николаевна прикрывает глаза и замолкает, пальцы ее вздрагивают.

– Как у него там сложилось, на стройке?

– Не нравилось ему, жаловался, что некоторые, вместо того чтобы делом заниматься, вино пьют...

Интересуюсь тем, ради чего и пришла к вдове. Нет, конечно, выяснить, каким человеком был погибший, очень важно, но больше всего меня заботит, чья пуговица найдена мной на лестничной площадке.

– Рабочая одежда Алексея? – чуть растерянно переспрашивает Вера Николаевна.– У меня ее нет. Вчера вечером приходил мужчина со стройки и забрал. Сказал, будто телогрейка и ватные брюки числятся на нем. Нужно, дескать, сдать.

– Вы отдали?! – невольно вырывается у меня, хотя прекрасно понимаю, что осталась в дураках.

Тихое «да» Хохловой бесконечным эхом звучит в моем мозгу. Неужели все-таки Хохлов не сам упал в пролет?! То, что найденная пуговица кого-то встревожила,– бесспорно. Кого?! Не считая понятых, о ней знают Дербеко, Данилов, Зайцев. Впрочем, если взять во внимание болтливость современных мужчин, то о моей находке может быть известно уже половине Новосибирска... Стоп! Куда меня понесло? А вдруг спецодежда и впрямь числится, на каком-нибудь материально ответственном лице?

– Как он выглядел? – спрашиваю.

– Худощавый, среднего роста, лет сорока, одет обыкновенно: старенькое пальто, кроличья шапка, валенки.

– Узнать его сможете?

– Даже не скажу... Видела совсем немного. Он не стал проходить, дождался, пока я вещи принесу, и сразу ушел.

Как можно осторожней интересуюсь:

– Алексей Иванович никого не опасался?

Но Хохлова тут же настораживается. И если до этой минуты она отвечала на мои вопросы почти автоматически, то теперь испытующе смотрит прямо в глаза.

– Его убили?

– Не знаю.

8.

Как сладок субботний сон! Разумеется, если его не прерывают назойливыми звонками в дверь. Набрасываю халат и, как сомнамбула, бреду открывать. Увидев на пороге Люськиного мужа, выдыхаю:

– Василий? Который час?

Василий заливисто хохочет, отчего помпончик на его спортивной шапочке весело подпрыгивает. Потом громогласно сообщает, что мы едем к ним па дачу, электричка через полчаса, Люська с Маринкой ждут у пригородных касс. Только сейчас замечаю кажущиеся совсем маленькими в его огромной лапище лыжи.

– Вы что, сдурели?! На улице сорок, а вы кататься надумали!

– Какие сорок?! – хохочет Нефедьев. – Всего пятнадцать. Собирайся, а то опоздаем!

К платяному шкафу приближаюсь, как к эшафоту. Одна мысль о том, какую груду одежды предстоит напялить, приводит в уныние.

На улице, как я и предполагала, темнотища. Таких чудаков, как мы с Василием, немного, но попадаются.

Рассвело. Голубое небо и голубой снег. Много неба и снега!..

И забор, и калитку дачного домика Нефедовых занесло, не видно из-под сугробов. Василий пробирается к крыльцу, вытягивает за черенок предусмотрительно оставленную еще с осени лопату, с криком «эхма!» вонзает ее в плотный наст. Во все стороны летят комья снега, снежная пыль. Ярко светит солнце, но теплее от этого не становится. Мы с Маринкой притопываем на месте, стараясь сохранить бодрый вид. Люська бросает на нас сочувственный взгляд и подгоняет супруга.

Когда раскопки благополучно завершаются и мы попадаем внутрь, Маринка разочарованно тянет:

– Здесь еще холоднее, чем на улице, там хоть солнышко.

– Девочки! Пока он тут печку топит, пошли кататься! – с энтузиазмом предлагает Люська.

Секунду раздумываю, где лучше мерзнуть – в домике или на природе, и выбираю небо и снег. Маринка вздыхает и тоже берется за лыжи.

...Люська торит лыжню. Мы плетемся следом. Сделав кружок вокруг рощицы, прибавляем темп, чтобы поскорее попасть туда, где по нашим расчетам уже должно быть тепло.

Люське с мужем повезло. Хозяйственный он, В этом еще раз убеждаемся, войдя в домик. Чугунная печь пышет жаром; на столе дымится картошка, поблескивают маленькие упругие огурчики, стыдливо краснеют, пряча лопнувшую кожицу, маринованные помидоры, матово лоснятся тонко нарезанные ломтики сала, покрытые бисеринками испарины, почти прозрачные полоски сыра соседствуют с селедкой, изо рта которой торчат перышки зеленого лука.

Шекснинска стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят!

С пафосом продекламировав эти строчки, Василий широким жестом приглашает к столу.

Пообедав, мы с Маринкой забираемся с ногами на диван, обитый морщинистым от старости дерматином, и в полудреме слушаем, как Василий монотонно читает стихи, теперь уже собственного сочинения, под аккомпанемент перемываемой Люськой посуды.

9.

Вагон электрички полон. Полусвободны только две скамьи: одна – на которой сидит здоровенный парень с магнитофоном, включенным на полную громкость; другая – на которой лежат его ноги в унтах. Василий решительно направляется к меломану, окликает. Но тот не слышит. «По ниточке, по виточке ходить я не желаю…» – рвется из динамика протестующий голос певицы.

– Молодой человек, сделай потише и убери ноги,– перекрывая несущуюся музыку, басит Василий.

Парень неторопливо поворачивает голову, и я узнаю кудрявого Бабарыкина. Он меряет Нефедьева взглядом, лениво произносит:

– Слушай, мужик, тебе места мало? Не мешай культурно отдыхать.

Останавливаюсь перед его унтами и мягко улыбаюсь.

– Вы не будете против, если я присяду к окну?

Глаза Бабарыкина расширяются, он быстро убирает ноги и, обмахнув рукавицей сиденье, растерянно улыбается.

– Не против... Пожалуйста.

Рассаживаемся. Бабарыкин вздыхает и щелкает клавишей магнитофона, обрывая певицу на полуслове «жива-а...», после чего проницательно интересуется:

– С прогулки возвращаетесь?

Кивнув, прикрываю глаза. Помолчав, Бабарыкин сообщает: .

– А я к матери, в Болотное мотался. Проведать. Мяска прихватить заодно. Да разве надолго хватит? В общаге – проглоты одни!

Снова киваю и, повернувшись к Маринке, завожу разговор о планах на завтра. Желание Бабарыкина побеседовать неистребимо,

– Вот получу квартиру, мать к себе заберу. А чё?! – внезапно горячится он, словно мы с Маринкой принимаемся отговаривать его.– Я один, холостой, на кой мне целая квартира? И ей в деревне делать нечего. Пенсию заработала, пусть теперь в кино ходит. Правильно?

– Конечно,– испуганно соглашается моя подруга.

Прищуриваюсь. Никак не могу избавиться от этой дурной привычки, хотя в уголках глаз уже начинают появляться морщинки.

– А ваша мать согласна?.. Ведь вы же пьете.

– Скажете тоже,– обиженно выпучивается Бабарыкин.– Выпили-то...

– Даже приход прораба вас не смутил,– сухо замечаю я.

– Прора-аба,– кривится Бабарыкин.– Было бы кого смущаться.

– Почему такой тон? Он же ваш непосредственный руководитель.

– Нашли тоже мне руководителя... Если 6 все руководители такие, как наш Дербеко, были, государство бы по миру вошло.

Понижаю голос:

Ворует?

– Ага.

Это произнесено так, что становится ясно – распространяться он не намерен. Захожу с другой стороны:

– А вы – нет?

– С чего вы взяли? – набычивается Бабарыкин.

– Сами мне кафель предлагали.

– Так это ради хохмы... Скажете тоже!

– Рядок-другой кафеля не докладываете тоже ради хохмы?

– Кто сказал?

Искренне признаюсь:

– Данилов.

– Дементьич?! Вот хитромудрина старая! Чё это ему понадобилось на меня напраслину наговаривать?.. Ну, бывает, не доложишь, но не в карман же я плитку запихиваю! Бьется, зараза! Недавно этот кандидат в доктора целый ящик разгрохал.

Теперь только карандаши доверяете носить?

Бабарыкин самодовольно ухмыляется.

Раздражает он меня. Стоит за спиной и смотрит.

– Хохлов тоже раздражал Жижина?

– Ну, раздражал,– настораживается Бабарыкин.– Что с того?

– Чем же?

– Совался везде... Так же, как вы, все, про пьянку да про кафель выспрашивал.

Задумчиво улыбаюсь.

– Значит, я тоже могу упасть в лестничный проем…

– Вы это к чему? – втягивает голову в плечи Бабарыкин.

По физиономиям Люське, Василия и Маринки вижу, что они заинтересованы беседой, но ровным счетом ничего не понимают. Продолжаю импровизированный допрос:

– Владимир, вам но кажется странным, что вскоре после того, как вы отослали Зайцева за совершенно ненужным карандашом, Хохлов случайно падает в лестничный пролет?

– Я в другом подъезде работал,– быстро отвечает Бабарыкин.

– Могли пройти через лоджию.

– Не проходил я ни через какую лоджию! – восклицает он и обводит взглядом моих друзей, словно ища поддержки.– Чё я вам плохого сделал?.. Нет, ну, в самом деле! Меня и люди видели. Я крик услышал, выскочил из ванной. На площадке мужик стоит, прислушивается. Вместе и рванули вниз. И Жижин меня видел.

– Как выглядел этот «мужик»?

– На научного сотрудника похож. Мороз, а он в папахе.

– Он подходил к месту падения Хохлова?

– Нет... Сразу куда-то испарился. Может, Жижин его видел?

– Каким образом?

– Так Жижин почти следом за нами выскочил.

– Из того же подъезда? – недоверчиво спрашиваю я.

– Да-а… А чё это он в моем подъезде делал? – растерянно произносит Бабарыкин, предупреждая мой вопрос.

Мне тоже непонятно, почему Жижин, работавший в одном подъезде с Хохловым, только на другом этаже, оказался в подъезде Бабарыкина, избрав столь своеобразный путь к месту происшествии. Ведь он мог просто спуститься по лестнице. Зачем было идти кружным путем, через лоджию?.. Прерываю затянувшееся молчание:

– Владимир, на ком у вас числится спец-одежда?

– Кому выдадут, на том и числится,– буркает Бабарыкин.

– Спецодежда Хохлова могла числиться на другом рабочем?

– Кому это надо? Расплачивайся потом... Да и вообще ее наверняка уже списали.

Возвращаюсь к очевидцам.

– Когда и откуда подошел Дербеко?

– Я из подъезда вылетел, он уже к Дементьичу подходил. Наверное, из вагончика шел,– пожимает плечами Бабарыкин.

Чувствую, что беседа приобретает более доверительный характер, и спрашиваю, почему он решил, что Дербеко не чист на руку.

Бабарыкин пятерней взлохмачивает кудрявую голову.

– Был с ним разговор... Только я на стройку пришел последним. Получаю зарплату, нормально получаю, почти четыре сотни. А тут Дербеко подкатывается. Дескать, не кажется ли тебе, что слишком много заработал? Не кажется, говорю, хотя сам-то понимаю: завысили немного. Решил, что заинтересовать меня хотят, квалифицированных строителей-то не хватает. А Дербеко давит. Мол, по ошибке наряд завысил, верни полсотни. Я ему культурненько: «Да пошел ты...» На том и разошлись. Теперь наряды тютелька в тютельку закрывает, иногда и свои кровные приходится выбивать.

– Как Дербеко относился к Хохлову?

– Как собака к палке,– хмыкает Бабарыкин.– Хохлов же ему все время на мозги капал, на нарушения указывал. Но ругаться – не ругались. Дербеко этого не любит. Все больше благодарил за ценную информацию...

Когда на перроне, взвалив на плечи мешок и включив погромче магнитофон, Бабарыкин скрывается в толпе пассажиров, Василий интересуется – кто этот парень. Отвечаю, что свидетель. Маринка заинтригованно выпаливает:

– По убийству?!

– Нарушение правил техники безопасности,– уклончиво говорю я.

– Вечно от тебя ничего не узнаешь,– обиженно надувается она.

Не отвечаю и спешу за Люськой, поднимающейся по ступеням переходного моста.

10 .

Понедельник день тяжелый. Лишний раз убеждаюсь в этой истине, откапывая в восемь утра занесенный снегом гараж.

Сажусь в машину. Повернув ключ зажигания, замечаю оживленно заблестевшие глазки костяной фигурки оленевода, выполняющей прозаическую роль брелока. Покуривая трубочку, оленевод вместе со мной прислушивается к мерному гудению двигателя и довольно щурится, покачиваясь в теплых струях воздуха, поступающего из печки.

Включив фары, медленно тащусь по улицам. Скользко. Личных машин почти не видно. Автолюбители предпочитают не рисковать.

Хотя девяти еще нет, в кабинете надрывается телефон. Быстро открываю дверь, однако телефон зловредно замолкает. Но ненадолго. Снова звонок.

– Доброе утро, с вами будет говорить Борис Васильевич,– официальным тоном сообщает Семирамида из стройуправления, словно соединяет меня с генеральным секретарем Организации Объединенных Наций.

Мизеров бодрым голосом информирует, что заявление Хохлова, о котором шла речь, обнаружилось, и он может его прислать.

– Минут через двадцать буду у вас, дождитесь, пожалуйста,– прошу я, кладу трубку и выбегаю из прокуратуры.

Еду довольно быстро, но когда вхожу в приемную, сталкиваюсь с одетым в пальто Мизеровым. Он виновато улыбается.

– Думал, вы уже не приедете... В трест вот вызвали...

– Я вас задержу самую малость.

В его кабинете читаю напечатанные на старенькой «Москве» с прыгающими буквами текст и узнаю, какие непорядки возмущали Хохлова. Тот негодовал по поводу равнодушия прораба и его нежелания вести борьбу с пьяницами Жижиным и Бабарыкиным, удивлялся, почему Дербеко делает вид, будто не замечает, как Жижин торгует налево и направо кафельной плиткой. Прочитав, пристально смотрю на Мизерова.

– Кто занимался проверкой?

– Честно говоря, не успели...

– По чьей вине?

– Вы знаете, Лариса Михайловна,– изображая простодушие, произносит Мизеров.– Непостижимым образом оно оказалось у меня в столе.

Его лицо напоминает лик невинного младенца.

– Скажите, вы с Дербеко закадычные друзья? Или он ваш сват?

– Не понимаю...

– Вот и мне непонятно, что вас так тесно связывает.

Его взгляд становится тяжелым. Всем существом чувствую, как хочется ему выдохнуть: «Вон отсюда!», но делает он другое – смотрит на часы и поднимается.

– Меня ждут в тресте.

1 1.

В бухгалтерии СУ-15 —как во всех бухгалтериях: тишина и покой. Мое появление не вызывает никакой реакции, во всяком случае у женщин. Они продолжают сидеть, уткнувшись в ворохи бумаг, которыми, словно застывшей пеной, покрыты столы. Только глаза бегают к калькуляторам и обратно. Зато пожилой мужчина со впалыми щеками схимника мгновенно убирает что-то в ящик стола. Мне впервые приходится видеть в жизни, а не на экране такой классический тип главного бухгалтера. Сдвинутые на лоб очки, остро отточенный карандаш, черные сатиновые нарукавники. Но я ошибаюсь. Главным бухгалтером оказывается суровая на вид женщина с короткой стрижкой. Узнав, что мне требуются ведомости на зарплату второго участка за последние два года, она просит девушку с румянцем на скулах:

– Вероника, покажи.

Румяная Вероника плавно поднимается и, мягко ступая, идет к двери. Следую за ней.

Вдоволь надышавшись многолетней пылью в небольшой квадратной комнатушке без окон – «архиве»,– остаюсь удовлетворенной результатами раскопок. Кудрявый Бабарыкин не обманул.

Действительно его пытались «заинтересовать»: в первый месяц работы начислили почти на сто рублей больше, чем в последующие. Другая находка не менее любопытна. Некий Тропин, поступив на работу плотником, первые три месяца получал так себе, а на четвертый, получив почти вдвое больше, почему-то решил расстаться с участком, уволился.

Вероника оказалась словоохотливой девушкой. Пока я просматривала ведомости, она рассказала массу занятных вещей и даже под большим секретом поведала тайну о человеке в черных сатиновых нарукавниках. Интуиция не подвела меня. Иван Иванович Косарев много лет проработал главным бухгалтером управления; по три года назад пришел к начальству с необычной просьбой: попросил перевести в рядовые.

Все долго гадали, что произошло с Иваном Ивановичем, почему он променял солидную должность и приличный оклад па работу, с которой – при его квалификации – справлялся за два часа. Однако вскоре стали замечать: Косарев сидит за столом не разгибаясь. Строчит и строчит. Заинтриговал всех до невозможности. А как-то раз даже испугался. Побледнел, на глазах слезы, воздух ртом хватает. Думали – инфаркт, подбежали, а он смотрит мимо и, шевеля посипевшими губами, шепчет: «Билл задыхается... Метеорит пробил обшивку... Кислорода на две минуты... И на сотни парсеков ни одного корабля...» Никто ничего не понял, но с того дня к Ивану Ивановичу стали относиться еще бережнее.

Вместе с Вероникой возвращаюсь в бухгалтерию и благодарю Валентину Петровну. Она, чуть запнувшись на первом слово, спрашивает:

– Кто из наших понесет ответственность за несчастный случай?

– Правила техники безопасности нарушили Дербеко и Омелин,– не вдаваясь в подробности, отвечаю я.

– Омелин?

Он дал указание допустить Хохлова к работе без медицинского осмотра,– поясняю я и боковым зрением замечаю, как Косарев резко поднимается и выходит в коридор.

12.

Инспектор по кадрам, высокая женщина с крутыми бедрами и простуженным голосом, переспрашивает меня:

– Адрес Тропина? Он же давно не работает.

– Вот и хотелось бы узнать, почему.

– Я вам скажу. С Дербеко не поладили. Ну и психанул Тропин. Сейчас знаете какой народ пошел? Чуть что – заявление.

Не вдаваясь в дискуссии, прошу личные листки по учету кадров рабочих второго участка.

– Все? – удивляется инспектор.

– Их так много?

– Нет, пожалуйста.

В ее голосе чувствуется обида человека, от которого скрывают нечто очень интересное. Но что я могу сказать, если сама толком не знаю, зачем мне эти листки.

Шадринка... Шадринка... От кого-то я слышала название этой алтайской деревни, в которой родился плотник Данилов, чьи анкетные данные попадаются мне на глаза. Кажется, жена Хохлова говорила. Там вяжут свитера из козьего пуха и, надо сказать, очень приличные.

– Вам адрес Тропина нужен?! – досадуя, что ее не слышат, повторяет инспектор.

– Нужен,– спохватываюсь я...

Проходя мимо двери главного инженера, невольно замедляю шаг. Оттуда доносятся возбужденные голоса. Один, без сомнения, принадлежит хозяину кабинета. А вот чей голос срывается на крик, понять не могу. Но тут дверь с шумом распахивается, и в коридор вылетает красный как рак Иван Иванович Косарев.

– Так и знай, промолчишь, сам к следователю пойду!!!

Отскакиваю в сторону. Дурацкое положение! Еще решит, что подслушивала. Но Косарев, не замечая меня, устремляется в сторону бухгалтерии. Любопытно. Из-за чего же поссорились Иван Иванович с Федором Афанасьевичем?

13.

Застать Тропина дома среди бела дня не очень надеюсь, но поскольку все равно проезжаю мимо, решаю заскочить. Мне везет.

Худая, похожая на спортсменку женщина с крупнокалиберными бигудями на маленькой голове, открыв дверь, сообщает, что муж дома, и, видимо, считая своей обязанностью доложить следователю, в связи о чем они оба не на работе, поясняет:

– Мы сегодня во вторую смену… Да вы проходите в залу.

Вскоре в комнату, где я расположилась за столом, входит круглолицый мужчина с торчащими ушами-блюдечками. Он усаживается на диван рядом с зеленым глуповатым зайцем, выжидательно смотрит. Его жена сидит напротив меня, словно я пришла побеседовать с ней, а не с Игорем Геннадьевичем. Чисто по-женски понимаю ее, поэтому не прошу оставить нас наедине. Достав бланк протокола, записываю анкетные данные Тропина, предупреждаю его об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний, а когда он расписывается, спрашиваю, работал ли в СУ-15 у прораба Дербеко.

– Заинтересовались наконец этим деятелем? – хмыкает Тропин.

– Вы не могли бы яснее? – сухо прошу я.

– Действительно! Объясни толком! – вспыхивает его супруга.

– Ты-то хоть сиди,– огрызается Тропин.– Чего объяснять-то?

Четко выговаривая каждое слово, произношу:

– Как прораб Дербеко завышал вам наряды.

– Я его не просил,– буркает Тронин.– Он сам подкатился. Вначале завысил, потом подкатился, дескать, давай полсотни...

– А вы?

– Уволился... Без отработки отпустили. Дербеко побоялся, что шум подниму... А зачем мне это. Скажут, склочник. Не люблю я всего этого...


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю