Текст книги "Вечерний Чарльстон"

Автор книги: Александр Харников

Соавторы: Максим Дынин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мустафа Решид-паша благоговейно поднял глаза вверх и стал перебирать янтарные четки. Мы с Шеншиным переглянулись. Главное, то, что мы хотели узнать, нами было услышано. Но, как оказалось, сказанное великим визирем было лишь прелюдией к дальнейшему разговору.

– Я хочу, чтобы вы передали вашему повелителю, – произнес наш собеседник, – что Российской империи теперь не следует опасаться империи османов. Скажу больше – ваши враги стали и нашими врагами. Мы никогда не простим коварным британцам предательское нападение на нашу столицу. Разрушенные минареты Айя-Софии взывают к мести. И мы найдем способ отомстить этой подлой нации, которой управляет распутница на троне.

– Эфендим, – Шеншин первым прервал молчание, наступившее после гневных слов великого визиря, – вы намерены объявить войну Британии?

– А разве то, что произошло в Стамбуле, не является объявлением войны? – спросил великий визирь. – Мы не собираемся, как Дания, терпеть подлые нападения на наши города. И англичане стали для нас врагом, которого следует истреблять при первой же возможности.

– Да, но сама Англия находится на острове, а Османская империя не располагает большим флотом, с помощью которого можно было бы нанести смертельный удар Британии, – сказал я.

– У Англии достаточно чувствительных мест и вне островов, на которых она расположена, – хитро улыбнулся Мустафа Решид-паша. – Например, Индия…

– Или Афганистан… – добавил я. – На днях в Пешаваре представитель афганского эмира Дост-Мухаммед-хана подпишет мирный договор с британской Ост-Индской компанией, согласно которому Англия и Афганистан обяжутся быть «другом друзей» и «врагом врагов» друг друга. А ведь афганцы не забыли разграбление Кабула английскими войсками в 1842 году.

– Но и англичане вряд ли забыли полное уничтожение отряда Эльфинстоуна, – усмехнулся великий визирь. – Из шестнадцати тысяч человек, вышедших из Кабула к афганской границе, до нее добрался лишь один – военный врач Уильям Брайден. Афганский эмир согласился заключить мир с афганцами лишь потому, что боится потерять Герат, на который нацелился персидский шах Наср-эд-Дин Каджар. Персы уже не раз захватывали этот город, который является не чем иным, как ключом к Индии.

– России было бы желательно, чтобы Герат достался Персии, – произнес Шеншин. – В 1838 году персы уже осаждали его…

– Как же, как же, – усмехнулся великий визирь, – я помню, что осадой Герата фактически руководил русский генерал и посол в Персии Иван Симонич…

– А гарнизоном Герата фактически командовал британский офицер Элдред Поттингер, – добавил Шеншин. – Персы наверняка бы взяли Герат, если бы не предательство русского министра иностранных дел Карла Нессельроде. Он отозвал из Персии Симонича и отказался завизировать уже заключенный и весьма выгодный для России договор между Афганистаном, Персией и Гератом.

– Что будет сейчас, если персы снова решат захватить Герат? – спросил Мустафа Решид-паша.

– Я полагаю, что Британии на этот раз не удастся заставить афганцев защищать город, – ответил я. – А Османская империя вряд ли окажет помощь своим врагам – британцам.

– Но это будет означать, что мы своим нейтралитетом окажем помощь другим своим врагам – персам.

– Да, но если персидский шах и турецкий султан смогут договориться… – произнес я. – В ближайшее время в Индии вспыхнет восстание против власти британской Ост-Индской компании. Ваш падишах, – я внимательно посмотрел на великого визиря, – может взять под покровительство мусульманские княжества в Индии. Вы, уважаемый друг, прекрасно знаете, насколько богаты земли Индии. С другой стороны, отобрав у бесстыдной развратницы «жемчужину ее короны», вы поразите Британию в самое сердце.

– Вы правы, – задумчиво произнес великий визирь. – То, что вы предлагаете нам, весьма заманчиво. Я думаю, что мне потребуется какое-то время для того, чтобы обсудить все здесь сказанное с моим повелителем. Поэтому я попросил бы вас задержаться на какое-то время в Эрегли. Ожидаю, что уже скоро я смогу сообщить вам решение падишаха. Смею надеяться, что оно вас полностью устроит.

18 марта 1855 года.

Османская империя. Эрегли.

Майор Гвардейского Флотского экипажа

и офицер по особым поручениям

Министерства иностранных дел

Российской империи

Павел Никитич Филиппов

Мы с Николаем Шеншиным уже второй день откровенно валяли дурака в ожидании приглашения на аудиенцию к великому визирю. Я уже успел привыкнуть к тому, что у турок все государственные дела идут не спеша, можно сказать даже, с ленцой. Недаром османские чиновники снисходительно посмеивались над нами, европейцами. Дескать, куда вы спешите, неразумные, любое важное решение должно вызреть, и лишь потом вынесено на всеобщее обозрение. Может, в их рассуждениях и есть некая сермяжная правда, но все равно, иметь дело с османами – сущая мука.

Мы побродили по городу, посетили местную достопримечательность – хеттский барельеф, на котором был изображен какой-то древний царь, преклонивший колени перед верховным божеством древних хеттов. Полюбовавшись на творение древних каменотесов, мы вернулись в Эрегли, где решили посетить местный базар и приобрести несколько безделушек – сувениров для своих знакомых.

Понятно, что передвигались мы вне пределов нашей резиденции с охраной – «Большая игра» была в самом разгаре, и инглизы с преогромнейшим удовольствием напакостили бы нам при первой же возможности. Обычно нас сопровождали трое-четверо бойцов из числа морпехов и несколько надежных джигитов из кавказских народностей, знающих турецкий язык. Двигались мы, конечно, не толпой, дабы не привлекать к себе лишнего внимания. Соответственно проинструктированные охранники шли впереди, сбоку и позади нас. Мы же в обычном цивильном костюме изображали двух состоятельных вояжеров, путешествующих по Турции в поисках восточной экзотики.

Помимо нашей охраны, нас сопровождали и люди Мустафы Решид-паши. Великому визирю отнюдь ни к чему были какие-либо неприятности, которые вполне могли случиться с посланниками «Ак-падишаха». Мы прекрасно понимали нашего гостеприимного хозяина, но вертящиеся вокруг нас якобы «водоносы» и якобы «продавцы лепешек» порядком нас нервировали.

– Послушай, Павел, – проворчал Шеншин, в очередной раз едва не столкнувшись с очередным турецким «секьюрити», – еще немного, и я начну раздавать им подзатыльники. Нажаловаться на них, что ли, великому визирю?

– Николай, – вздохнул я, – помнится, в салунах американского Дикого Запада на стенах висела такая вот табличка: «Не стреляйте в пианиста – он играет, как умеет»[46]46
  Считается, что придумал это Марк Твен, а широкую известность эта табличка получила после того, как про нее написал Оскар Уайльд во время своего американского турне.


[Закрыть]. Примерно то же можно сказать и о здешних охранниках – они работают, как их учили. А, судя по всему, учили их очень скверно.

Шеншин рассмеялся и перестал бросать косые взгляды на турок, которые продолжали виться возле него, словно мухи вокруг кружки со сладким чаем.

Мы зашли в кофейную и выпили по чашечке обжигающего и ароматного кофе. По совету хозяина мы, прежде чем начать дегустировать сам кофе, сделали по глотку холодной, удивительно чистой воды.

– Пусть вкус моего кофе вспомнится вам и через сорок лет, – с поклоном произнес старый турок.

Мы с Николаем с удовольствием выпили божественный напиток, после чего направились в сторону базара. Как оказалось, нас там уже поджидали…

Все же в том, что турецкие охранники несли свою службу из рук вон плохо, были и определенные преимущества. Мы успели запомнить их в лицо, и потому появление новых персонажей нас насторожило. Я постучал пальцем по микрофону гарнитуры портативной радиостанции и предупредил наших парней:

– Всем внимание, похоже, что на сцене появились новые действующие лица.

Незаметно толкнув в бок Шеншина, я расстегнул сюртук и сунул руку под мышку, нащупав рукоятку «Грача»[47]47
  Пистолет Ярыгина «Грач» – 9-мм самозарядный пистолет российского производства.


[Закрыть]. Тут-то все и началось. Турки весьма бандитского вида, выхватив из рукавов халатов короткие кривые кинжалы – «ханджары», – расталкивая народ, снующий у базара, бросились к нам. То, что они не издавали, как это было принято у местных уголовников, душераздирающие вопли, как и то, что почти ни у кого из них в руках не было пистолетов, говорило о том, что они решили взять нас живыми, не поднимая лишнего шума. Только мы с Шеншиным не были согласны на подобное развитие событий.

Спасибо людям великого визиря – они не испугались и вступили в схватку с нападавшими, коих оказалось довольно много – примерно два десятка. Почти все они погибли, но своим сопротивлением позволили нам приготовиться к отражению нападения.

Нашим морпехам было очень трудно вести бой среди толпы насмерть перепуганных людей, метавшихся перед ними и служивших чем-то вроде живого щита для бандитов. Мы же с Николаем, прижавшись друг к другу спинами, одиночными выстрелами валили тех из нападавших, кому удавалось прорваться через толпу к нам.

Вот передо мной возникло искаженное от ярости лицо турка, размахивавшего двумя ханджарами. Одет он был достаточно прилично, из чего я сделал вывод, что это один из главарей бандитов.

«Хорошо бы взять живым этого красавчика и узнать, кто ему велел нас захватить», – подумал я.

Я всадил несколько пуль в плечи нападавшего, после чего тот выронил свои кинжалы и мешком свалился на землю. А вот Шеншин, не страдая приступами гуманизма, всадил пулю из французского револьвера в лоб краснорожего громилы, который, выставив вперед здоровенный нож, словно таран, пытался пробить к нам.

Схватка с подосланными англичанами бандитами (а кто еще мог их на нас науськать?) продолжалась всего несколько минут и закончилась почти полным истреблением неприятеля. Вполне возможно, что среди поверженных злодеев были и «двухсотые», но это выяснится позже, когда здешние компетентные органы совместно с нашими ребятами проведут селекцию и первоначальный обыск участников покушения.

«Надо будет попросить наших с ходу изолировать всех раненых бандюков, – подумал я, – а то, боюсь, они могут скоропостижно сложить ласты».

– Надо сообщить о случившемся великому визирю, – озабоченно произнес Шеншин. – Если британские агенты пронюхали о нашем появлении здесь, то они могут разузнать и о том, что Мустафа Решид-паша снова приедет сюда. И они не упустят шанс его убить. Что было бы очень прискорбно для нас.

– Да, пожалуй, ты прав, – кивнул я. – Пойдем-ка домой и по рации свяжемся с Эскишехиром. Как говорили древние: «Praemonitus, praemunitus»[48]48
  Предупрежден – значит вооружен (лат.). На самом деле выражение это появилось лишь в шестнадцатом веке.


[Закрыть]. А оружие всем нам теперь нужно держать наготове…

25 марта 1855 года. Гавань Нью-Йорка,

борт парохода «Роскильде».

Сэр Теодор Фэллон, пассажир

первого класса

Я смотрел в иллюминатор на «Большое яблоко» – так Нью-Йорк прозвали в начале двадцатого века. Сейчас то, что я увидел, меня не поразило от слова совсем. Ни тебе небоскребов, ни даже хотя бы одного действительно красивого здания, разве что чуть подальше, по левую сторону острова, виднелась башня церкви Троицы XVIII века – самое высокое здание Манхеттена. Не сравнить не только с Петербургом, подумал я, но даже с каким-нибудь Симферополем или Рязанью…

Пароход пришвартовался у иммиграционного пирса, находившегося у круглого здания замка Клинтон – огромного мрачного круглого форта, обнесенного высокой деревянной стеной. В его ворота медленно вползал поток пассажиров третьего класса с их нехитрыми пожитками. Большая часть из них в скором времени будет за гроши вкалывать на мануфактурах этого и других городов, либо станет батраками у фермеров – все в надежде на то, что или они сами когда-нибудь, лет этак через пять, получат американское гражданство, либо их дети подкопят немного денег и начнут новую достойную жизнь. А кого-то из них не впустят на эту новую «землю обетованную» по медицинским или иным показателям – включая и «не понравился миграционному офицеру», – и они вновь станут пассажирами «Роскильде», только на дороге обратно в Старый Свет.

К недоброй памяти президенту Клинтону с его придурочной женушкой и секретаршей – любительницей минета из моей истории – этот «замок» никакого отношения не имел – построен он был с 1808 по 1811 год на искусственном острове у южной оконечности Манхеттена для обороны города с этого направления. В боевых действиях форту так и не удалось поучаствовать, и в 1824 году он превратился в Касл-Гарден, увеселительное заведение, в котором находились пивнушка, театр на шесть тысяч зрителей и галерея. А в начале этого года он стал центром оформления новых мигрантов. И театр, в котором еще совсем недавно выступала знаменитая шведская сопрано Дженни Линд, ныне превратился в зал ожидания. А с другой стороны форта, у выхода, дежурили, как стервятники, агенты тех, кто искал дешевую рабочую силу.

«Да, повезло мне, – подумал я, – что по статусу приходится путешествовать первым классом – таких, как я, оформляют прямо на борту».

Мои размышления о городе и его обитателях прервал стук в дверь каюты.

На пороге появились два джентльмена в форме, с важными, но почтительными выражениями на их физиономиях.

– День добрый, господа! – сказал я. – Присаживайтесь!

– Здравствуйте, господин… – Нескладный долговязый человек в мундире заглянул в список, который он держал в руке. – Фэллон! Фэллон? Не тот ли вы сэр Теодор Фэллон, про которого намедни писали в «Геральд-Трибьюн»? Который чуть ли не спал с английской королевой, а потом бежал из Тауэра?

«Не иначе как эта гнида Энгельс постарался, – подумал я. – Скорее всего, он дал телеграмму из Галифакса, где мы заходили в последний раз в порт».

– Про королеву, господа, слухи несколько преувеличены, – махнул я рукой. – Да, я был ей представлен и даже получил из ее рук титул, но не более того.

– Все равно, позвольте пожать вашу руку! – с жаром воскликнул второй чиновник, пониже первого ростом и с пышными рыжими бакенбардами. – Я пренепременно расскажу сегодня жене, что оформлял самого Фэллона – то-то она обзавидуется! Кстати об оформлении. Вы прибыли в Соединенные Штаты Америки с целью иммиграции или для временного проживания?

– Еще не знаю, – я пожал плечами. – Но вполне вероятно, что со временем я решу стать гражданином вашего государства, где человек может чувствовать себя свободным, и кому закон гарантирует все возможности для достойной жизни.

– И где вы собираетесь остановиться?

– Не знаю, господа, но, если вы мне порекомендуете хорошую гостиницу в этом городе…

Долговязый и рыжий переглянулись.

– Вам подешевле или подороже?

– Цена для меня не играет большой роли.

– Тогда, пожалуй, «Сент-Николас»… Или, еще лучше, «Астор-Хаус». Он находится совсем недалеко. Выберетесь через выход для пассажиров первого класса, там вас будут ждать кареты для приличной публики. Скажете им: «Астор-Хаус» и сразу же договоритесь о цене. Ни в коем случае не платите больше четверти доллара! В гостинице же скажете, что вам ее порекомендовали Пол Джонсон и Джон Стоун. Я напишу вам, чтобы вы не забыли наши имена.

– Очень хорошо, господа, я последую вашему совету.

– А теперь, простите, мне нужно задать вам несколько вопросов, – сделав серьезное лицо, заговорил долговязый. – Мы хотели бы знать – обещаете ли вы подчиняться Конституции Соединенных Штатов Америки и их законам, а также законам того штата, где вы в данный момент находитесь?

– Обещаю, господа!

– У вас есть какие-либо инфекционные заболевания, которые могут привести к эпидемии в Соединенных Штатах?

– Нет таковых, господа!

– Вы прибыли в Америку не для того, чтобы убить ее президента либо нарушить ее конституционный строй?

– И в мыслях такого не было, – рассмеялся я. – Да и кто вам, даже имея такие намерения, в этом признается?!

– Не смейтесь, мистер Фэллон, – укоризненно покачал головой рыжий с бакенбардами. – Да, у нас сэров нет – но порой встречаются люди, прибывающие в наш Союз именно с такой целью. Хорошо.

И он сделал пару пометок у себя в бумагах, затем что-то написал на двух листочках, поставил на каждом печать и выдал их мне.

– Это ваше свидетельство о том, что вы прибыли в Соединенные Штаты сегодня, двадцать пятого марта тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. И ровно через пять лет вы сможете прийти к любому федеральному судье с двумя свидетелями – американскими гражданами, которые готовы будут за вас поручиться, и принять присягу гражданина. А эту бумагу вы отдадите охраннику на выходе – там будут ждать кареты, про которые мы вам рассказали.

– Очень хорошо, господа. Позвольте вам презентовать лучшее, что делают в Дании!

И я передал им по бутылочке «линейного аквавита». Подумал, что деньги их могут и обидеть, а это пойдет на ура. И не прогадал.

Оба чиновника, улыбаясь, поклонились, затем долговязый, видимо, старший, торжественно произнес:

– Добро пожаловать в Америку, мистер Фэллон. Вот только нет у нас королев, интересно, кого вы здесь соблазните?

И они, пожав мне руку, вышли. А я подумал, что надо бы купить эту самую «Геральд Трибюн» и почитать, что там этот мохнорылый Фриц обо мне такого понаписал. Впрочем, я особо не был на него в обиде – как говорят у нас: дурная слава – лучшая реклама.

26 марта 1855 года. Елагин остров.

Джон Джеймс Бакстон Катберт,

перед дальней дорогой

– Давайте, по нашему русскому обычаю, присядем на дорогу, – улыбнулась доктор Синицына, наш добрый ангел. Через минуту она вздохнула, перекрестилась, мы последовали ее примеру, как умели – все-таки у нас крестятся практически только одни католики, да и те по-другому – мелко, только в районе сердца, и слева направо. Затем мы обнялись и расцеловались с нашей хозяйкой, и отправились в ожидающие нас экипажи, в которые Джимми с Ником уже уложили наши многочисленные вещи. В два, потому что в одном мы бы не поместились, особенно если учесть, сколько всего успела накупить моя любимая супруга…

Было нас шестеро – мы с Мередит возвращались на нашу плантацию вместе с Джимми, а провожали нас Ник, Мейбел и Евгения – так звали невесту нашего сына. Вообще-то и они хотели обвенчаться, пока мы еще не уехали, но письмо с благословением ее родителей пришло как раз накануне. Джимми порывался остаться, но Женя втолковала ему, что он обещал полковнику Березину отправиться с нами в Америку – ведь если работать с людьми моего возраста и постарше придется мне, то Джимми будет намного проще общаться со своими сверстниками.

Но вот последние объятия остались позади, и мы с Мередит стояли на палубе и усиленно махали провожающим, а также острову и стране, ставшими для нас вторым домом. Стране, спасшей и жизни моих детей, и, наверное, мою собственную. И я начал вспоминать, с чего все начиналось.

Да, кто мог даже подумать, что мы отправимся в путь в далекую Россию, которая в наших местах представлялась огромной заснеженной равниной, покрытой толстым саваном снега практически весь год. Из этого снега кое-где виднеются покосившиеся избы, в которых живут крестьяне-рабы. Пару месяцев в году снег тает, и эти несчастные ухитряются выращивать хоть что-нибудь, а оставшуюся часть года сидят дома и пьют водку, которую сами же гонят из картофеля. Это когда их не бьют помещики, которые, конечно, живут в точно таких же избах, разве что чуть побольше. И пьют они водку не из глиняных кувшинов, а из начищенных самоваров… И даже их столица, так нас уверяли знакомые, состоит из точно таких же лачуг, разве что повыше, обнесенных плетнем и живописно украшенных картофельной ботвой.

Прошлым летом наши старшие дети – дочь Мейбел и сын Джимми – отправились к родственникам в Англию. Когда же англичане с французами начали войну, именуемую англичанами Восточной, а в России Второй Отечественной, один их знакомый – некто Альфред Черчилль – уговорил их присоединиться к компании, которая отправилась на его яхте на Балтику, чтобы лицезреть, как англичане с французами бьют русских. Только получилось все несколько по-другому, и их яхту потопили свои же. Спаслись лишь трое – Мейбел, Джимми и проклятый Черчилль.

Тогда наша Мередит и решила попытаться найти наших детей и, если они попали в русский плен, спасти их. И мы отправились в дальнюю дорогу – из Саванны в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Лондон, оттуда в Копенгаген и далее в Петербург.

Реальность оказалась совсем иной. Как оказалось, русские спасли и вылечили и Мейбел, и Джимми, и те решили остаться в этой стране. Тем более что такого прекрасного города, как русская столица, мы нигде не видели. Да, климат в Питере, как его ласково называют местные жители, не самый удачный, но получше, чем в Англии, а в большей части этой страны намного теплее.

Убедившись, что с нашими детьми все хорошо, мы пытались вернуться обратно в Америку, но, когда в ожидании парохода мы сделали остановку в Копенгагене, город обстреляла англо-французская эскадра, и мы лишь чудом спаслись. Подоспевшая русская эскадра уничтожила флот союзников, а русские врачи спасли мою ногу. Я до сих пор чуть хромаю, но только «чуть». Будь же на месте русских наши врачи, то ногу мне бы ампутировали, и не факт, что я бы при этом выжил. Так что русским я обязан по гроб жизни.

А теперь нам предстоит дальняя дорога – снова в Копенгаген, оттуда на пароходе в Нью-Йорк, далее в Чарльстон, к родне моей Мередит, и в Саванну, точнее, на нашу плантацию. И в Чарльстоне, и в Саванне пройдут торжественные празднования, посвященные свадьбам Ника и Мейбел, а также Джимми и Василисы. Одновременно мы попытаемся найти единомышленников, ведь с тех пор, как я узнал о том, что ждет наш многострадальный Юг, я понял, что нужно сделать все, чтобы история нашей страны пошла по другому пути. Как сказал на смертном одре величайший из южных политиков, Джон Колдвелл Калхун, «Мой Юг! Мой бедный Юг!» Но на сей раз мы будем не одни – нам помогут наши русские друзья, да спасет их Господь за это!