Текст книги "На веки вечные. И воздастся вам…"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава XVIII
Как он мог сдаться?

Машина катила по подмосковным дорогам, заваленным большими, настоящими русскими снегами. Крещенские морозы взяли свое, в застывшем воздухе словно треск стоял. Все вокруг казалось застывшим и занемевшим, будто на картине. Ребров, сидевший на переднем сиденье рядом с шофером, смотрел на белое безмолвие, столь отличное от теплой и мокрой нюрнбергской зимы, и ни о чем не думал. Просто повторял про себя одно и то же: «Мороз и солнце… Мороз и солнце…»

Расположившиеся на заднем сиденье генералы Гресь и Филин тоже молчали.

Проехав дорожный указатель с надписью «Лунево» шофер привычно свернул и через несколько минут они подъехали к воротам обнесенного забором дачного поселка. У ворот топтались часовые в белых тулупах и валенках с автоматами за спиной. Въехали во двор по аккуратно расчищенной дорожке и сразу наткнулись на группу немецких офицеров в шинелях без погон, которые торопливо шли по каким-то делам без всякой охраны.

Возле штабного корпуса их встретил предупрежденный часовыми командир этой необычной войсковой части в звании полковника. Он дождался пока генералы с удовольствием, покряхтывая, разомнут затекшие после дальней дороги ноги, и почтительно спросил:

 – Доставить его прямо сейчас, товарищ генерал?

 – Чуть позже, – распорядился Гресь. – А пока пусть сделают нам чаю.

В кабинете командира части генералы устроились на просторном кожаном диване, а Ребров скромно отошел к окну и принялся рассматривать заваленный ослепительным снегом двор.

Между высоченных, с человеческий рост, сугробов по дорожке шли два немецких офицера. Один был в пенсне. Они о чем-то оживленно говорили.

 – Ну, я думаю, вы уже сообразили, где находитесь? – усмехнулся за его спиной Гресь. – Этакий лагерь с удобствами для высших военнопленных, которые согласились сотрудничать с нами. Кстати, с их помощью удалось подготовить немало документов для наших обвинителей в Нюрнберге.

 – И Паулюс, я так понимаю, тут? – уточнил Филин.

 – Здесь.

Гресь встал и с видимым удовольствием поводя плечами, прошелся по просторному кабинету.

 – Итак, что мы имеем… Господин фельдмаршал после долгой работы с ним написал свои показания, которые будут оглашены на процессе в Нюрнберге.

 – И что в них? – поинтересовался Филин.

 – Все, что нам нужно. Это показания человека, который лично принимал участие в разработке плана нападения на Советский Союз в качестве заместителя начальника германского Генштаба. Это уже, сам понимаешь, серьезно. После этих показаний разговоры о превентивном ударе, угрозе с нашей стороны, о которых кукуют обвиняемые и их адвокаты, становятся просто болтовней…

Видно было, что Гресь показаниями Паулюса очень доволен и придает им действительно самое важное значение.

 – Наверху, – ткнул Гресь толстым пальцем в потолок, – тоже так считают.

Филин откинулся на спинку дивана, помолчал, потом криво усмехнулся.

 – Но немецкие адвокаты будут доказывать, что показания написаны в подвалах НКВД, под пытками или во глубине сибирских руд на жутком морозе, где бедного фельдмаршала держали без теплых подштанников. И потребуют доставить его в Нюрнберг, чтобы он, так сказать, сам сказал то, что написано. А это уже совсем другой сюжет.

 – Правильно, – не стал спорить Гресь. – Но не ты один такой умный, мы тут тоже кое-что соображаем. И потому возникла идея…

Филин с подчеркнутым любопытством поглядел на Греся.

 – Идея такая… В нужный момент пойти навстречу этим самым адвокатам и доставить Паулюса в Нюрнберг, чтобы он там повторил свои показания вживую. Ну как?

 – Идея смелая, – оценил план Филин. – Только возникают вопросы. Очень непростые.

 – Знаю, – махнул рукой возбужденный Гресь. – И первый вопрос – согласится ли сам Паулюс выступить в Нюрнберге и разоблачить своих вчерашних коллег?

 – Да.

 – Работа с ним в этом направлении ведется. И уже давно.

 – И?

 – Колеблется наш фельдмаршал. Поэтому я и привез тебя сюда. Хочу, чтобы ты поговорил с ним как человек, который видел то, что происходит в Нюрнберге, своими глазами. Как человек, который представляет, что там может случиться. Кстати, попробуй оценить его психологическое состояние со стороны. Нам надо понять, насколько это рискованно – везти его в Нюрнберг. А ты видел его в разных ситуациях…

В семь утра из подвала разрушенного универмага, где располагался штаб Паулюса, выполз немецкий офицер с белым флагом и доложил командиру стоявшего вблизи советского танка о готовности немцев капитулировать. Тот доложил выше. Группа наших офицеров, среди которых был Филин в шинели пехотного капитана, отправилась в штаб 6-й армии. В холодной комнате, освещенной тускло горевшей лампочкой и огарком свечи, начальник штаба армии генерал Шмидт подписал приказ о прекращении сопротивления и сдаче оружия. Паулюс, которому Гитлер накануне присвоил звание фельдмаршала, был в мундире с погонами генерал-полковника. Но когда его при аресте назвали генералом, строго заявил, что он носит звание фельдмаршала и просит обращаться к нему соответствующим образом… Филин тогда невольно улыбнулся.

Тысячи и тысячи завшивевших, обмороженных немцев, уже мало похожих на солдат, потянулись в плен. Они брели, съежившись от мороза, в драных и грязных шинелях, поверх пилоток и фуражек было намотано какое-то женское тряпье, на сапогах и ботинках болтались боты из соломы… Рядом с ними почти не было видно конвоиров – наших бойцов, которых ничего не стоило отличить по шапкам-ушанкам, полушубкам и валенкам. Потом выяснилось, что некоторые колонны пленных шли и вовсе без охраны. Колонну обычно вел назначенный старшим немецкий унтер-офицер, в руках которого был белый листок бумаги с надписью по-русски «Бекетовка». Это был пункт назначения сбора пленных. Наши регулировщики, увидев такой листок, указывали направление, и немцы брели дальше, сохраняя строй.

Немецкий разведывательный самолет, пролетавший над Сталинградом 2 февраля в 2:46 дня, радировал на свой командный пункт: «Никаких признаков боев в Сталинграде нет».

А в это время на совещании в своей ставке Гитлер вопил:

 – Как он мог сдаться большевикам?! Как? Это совершенно невозможно…

 – Это нечто такое, что совершенно непостижимо! – сконфуженно бормотал в ответ начальник Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер, отводя глаза.

 – Он должен был застрелиться! Как настоящий немецкий солдат! Это же так просто сделать! – метался по ставке Гитлер. – Пистолет – это же легкая штука. Какое малодушие испугаться его! Ха!.. Неужели лучше дать похоронить себя заживо. И именно тогда, когда он точно знал, что его смерть помогла бы удержать другие «котлы», в которые попали наши войска. А теперь… когда он подал такой пример, нельзя ожидать, чтобы солдаты продолжали сражаться!

Гитлер обвел присутствующих обиженным взглядом.

 – Тут нет никаких оправданий, мой фюрер, – услужливо сказал Цейтцлер. – Паулюс обязан был застрелиться.

 – Они сдались! А ведь можно было поступить иначе: сплотиться, образовав круговую оборону, оставив последний патрон для себя…

Гитлер подошел к Цейтлеру и, как в бреду, стал захлебываясь рассказывать:

 – Знаете, одну очень красивую даму – о, она была красавицей в полном смысле слова! – однажды оскорбили… Оскорбили только одним словом. Из-за сущего пустяка! Но она сказала: «Если ко мне так относятся, я могу удалиться!» Ее никто не стал удерживать. Она ушла, написала дома прощальное письмо и… застрелилась!

Цейтцлер молчал, сбитый с толку нелепым рассказом.

 – Понимаете, – горячо втолковывал ему Гитлер, – у женщины оказалось достаточно гордости, чтобы, услышав только несколько оскорбительных слов в свой адрес, выйти, запереться у себя и немедленно застрелиться… Это сделала женщина! Разве можно уважать солдата, который в страхе перед почетной смертью предпочитает сдаться в плен?

Гитлер подошел к столу, положил на него руку и торжественно поднял голову.

 – В эту войну никто больше не получит от меня звания фельдмаршала. Никто! Ни при каких обстоятельствах! Фельдмаршалы у нас появятся только после победы! Я верю в нее, несмотря на позорную трусость Паулюса.

Узнав о том, что Паулюс капитулировал, Гитлер попытался отменить свой Указ о производстве его в фельдмаршалы, но было поздно – текст Указа уже прозвучал по радио и был опубликован в газетах. За два дня до капитуляции Паулюса Германия отмечала национальный праздник – 10 лет пребывания национал-социалистов у власти. Немцам в эти дни твердили о поголовном желании героической 6-й армии лечь костьми во имя фюрера. Да и сам Паулюс накануне торжеств прислал Гитлеру верноподданнейшую телеграмму, в которой говорилось «о величественно развевающемся над Сталинградом знамени со свастикой». Берлинские пропагандисты немедленно водрузили упомянутое знамя «на самую высокую руину Сталинграда» и сочинили надлежащие слова о непобедимом немецком солдате… А примерно 100 тысяч оставшихся еще в живых в подвалах разрушенного Сталинграда солдат, практически потерявшие человеческий облик, получавшие пятьдесят граммов дрянного хлеба в день, в это время думали только о том, как бы выжить… Любой ценой! И плен представлялся им лучшим выходом из ледяного и огненного ада, в котором они пребывали.

30 января Паулюс отправил фюреру радиограмму: «Конец нельзя оттянуть более чем на 24 часа». В ночь на 31 января по радио передали приказ Гитлера о производстве Паулюса в генерал-фельдмаршалы. Повышения получили еще 117 генералов и офицеров его армии. На окруженных ливнем хлынули рыцарские и железные кресты, которые, как ожидали в Берлине, придадут им силы то ли для сопротивления, то ли для самоуничтожения. «В истории не было случая, чтобы германский фельдмаршал сдался в плен», – многозначительно заметил Гитлер, объясняя свое решение.

А в Сталинграде в грязи, копоти и вони штаб Паулюса доживал последние часы. Начальник штаба генерал Шмидт остановил офицеров, направившихся было к Паулюсу с поздравлениями: «Пусть спит. Он может узнать о своем повышении в звании и завтра утром». Паулюс, проснувшийся поутру генерал-фельдмаршалом, задал окружающим уже ставший привычным вопрос: «Не нужно ли мне застрелиться?» Замызганные, потерявшие всякий лоск штабисты хором повторили также уже избитый ответ: «Не надо. Господин фельдмаршал должен разделить до конца судьбу солдат». На том и порешили.

3 февраля по германскому радио раздался приглушенный рокот барабанов, затем диктор замогильным тоном прочитал сообщение Верховного командования вермахта, полное сентиментальных фраз о гибели 6-й армии. В сообщении говорилось и об «образцовом командовании» фельдмаршала Паулюса…

Когда диктор замолк, зазвучала Пятая симфония Бетховена. В первый и последний раз за всю войну в рейхе были объявлены «дни национального траура» по разгромленной и плененной 6-й армии. Были приспущены флаги в городах, деревнях, на кораблях и даже в комендатурах концлагерей. Как писала в тот день «Фелькишер беобахтер», «они пали, чтобы жила Германия». «До последнего вздоха верная присяге 6-я армия под образцовым командованием генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса пала перед лицом превосходящих сил врага и неблагоприятных обстоятельств. Под флагом со свастикой, укрепленным на самой высокой руине Сталинграда, свершился последний бой. Генералы, офицеры, унтер-офицеры и рядовые сражались плечом к плечу до последнего патрона…»

Фюрер лично принял участие в символических похоронах генерал-фельдмаршала Паулюса, «павшего на поле чести вместе с героическими солдатами 6-й армии». Он даже возложил на пустой гроб фельдмаршальский жезл с бриллиантами. Гитлер, судя по всему, страшно боялся, что пример популярного в войсках командующего станет заразительным.

У шефа абвера адмирала Канариса в те дни созрел план выкрасть Паулюса из плена и вывезти его в Германию.

Но пока в Берлине на набережной Тирпицуфер в штаб-квартире абвера строили смелые планы, пленный Паулюс со своими генералами был доставлен сначала в Бекетовку, южный район Сталинграда, а затем в небольшой степной хутор Заварыгино. Для охраны высоких пленников был отряжен батальон войск НКВД.

Едва прибыв на хутор, Паулюс потребовал встречи с представителем советского командования. В деревенский дом, в котором он содержался, отправился начальник Сталинградского управления НКВД Александр Воронин, лично отвечавший за жизнь пленника. Филин, уже начавший работу с пленными, прибыл туда вместе с Ворониным. При виде Воронина Паулюс, сидевший за столом, даже не поздоровавшись, начал с ходу выкладывать свои претензии и обиды. Они заключались в следующем: пленным подается один завтрак, тогда как они привыкли и ко второму, во-вторых, ни разу не было сухого вина, и, в-третьих, не представляется никакая информация о положении на фронтах…

Все это звучало и нагло, и комически одновременно. Но так как было ясно, что Паулюс понадобится для очень серьезной политической игры, выслушали его спокойно. Воронин, чуть выждав, хладнокровно ответил:

 – Отвечаю по всем вашим пунктам, господин фельдмаршал. Напоминаю вам, что в данный момент вы находитесь не на курорте, а в плену. Я подчеркиваю: в плену! Вино, в данном случае сухое, производится в Крыму, а он пока что захвачен вашими войсками. Вместо вина вам ежедневно выдается, как мне известно, водка. Вашему адъютанту и другим генералам норма выдачи составляет сто граммов в сутки. Кормят вас довольно сытно. Так что, думаю, хватит и одного завтрака. Что касается информации… Вам будут доставлять газеты, наши, советские, немецкие мы тут не получаем.

 – А кофе? Я не могу без кофе по утрам.

 – Кофе? – усмехнулся Воронин. – Поищем. Если найдем, то…

Филин, внимательно наблюдавший все это время за Паулюсом, подумал, что работать с этим человеком будет сложно. Гонор прусского офицера, считающего себя венцом творения, не бог весть какой кругозор, умение мыслить лишь шаблонами и догмами, были слишком очевидны. Но глупым его, конечно, назвать нельзя.

В те дни немцы все-таки стали предпринимать попытки выкрасть фельдмаршала. Были уничтожены несколько небольших десантных групп численностью до сорока человек, пробиравшихся в Заварыгино. Над самим хутором были засечены разведывательные самолеты. В Заварыгино для усиления охраны перебросили еще один батальон. А спустя сутки пленных вообще отправили подальше в глубь России. Сначала в Саратов, а затем генералов и высших офицеров во главе с Паулюсом доставили в Суздаль, где в бывшем монастыре располагался лагерь для высшего командования. И не только немецкого, но и их союзников – итальянцев, венгров, румын, испанцев и прочих. Жили они в монашеских кельях, но вот в грехах своих каяться не спешили.

Тогда Филину поработать с Паулюсом не пришлось – его срочно вызвали в Москву, где он получил новое задание. Но он знал, что все это время с Паулюсом шла серьезная и упорная работа. Еще в сентябре 1943 года из пленных немецких офицеров и генералов был создан «Союз немецких офицеров», руководителем которого стал генерал артиллерии Вальтер фон Зайдлиц. Союз призывал немецких офицеров выступить против Гитлера или сложить оружие ради будущей Германии. Паулюса настоятельно «уговаривали» примкнуть к Союзу и даже предлагали возглавить немецкие воинские части – одно время планировалось сформировать их из числа военнопленных. Замысел этот по многим причинам не осуществился, а Паулюс, несмотря на длительную обработку, политической активности не проявлял, постоянно уклонялся от конкретных решений.

Примерно год спустя после поселения в Суздале Паулюса пригласил к себе в кабинет начальник лагеря полковник Новиков. Он передал пленнику письмо от… жены. Как это письмо во время боевых действий, минуя границы, попало из Берлина в Суздаль – отдельная повесть. Наши разведчики, рискуя жизнью, сумели сообщить жене правду о положении ее мужа. Семья до этого пребывала в полном неведении относительно судьбы Паулюса. Нацистская пропаганда распространила на весь мир три версии о Паулюсе. Первая – фельмаршал принял яд кураре, который постоянно носил с собой. Вторая – он попал в плен тяжело раненным, и русские мучают его, требуя показаний. Третья – Паулюс погиб как солдат на боевом посту. Нашли даже летчика, который якобы 2 февраля пролетал над центром Сталинграда и своими глазами видел, как было взорвано здание универмага, в подвале которого сидел штаб Паулюса. Наш разведчик сумел убедить жену фельдмаршала в своей правоте, и она даже решилась передать через него письмо мужу.

Может быть, именно письмо жены стало последней каплей, приведшей Паулюса к решению, от которого он так долго уклонялся. 3 августа 1944 года он заявил лагерному начальству, что серьезно настроен пересмотреть свое отношение к публичному выступлению против гитлеризма, но «ищет удобную форму, которая не была бы истолкована в Германии как удар в спину германской армии». Уже 8 августа 1944 года Паулюс выступил по радио, вещающему на Германию, с призывом к немецкому народу отречься от фюрера и спасти страну. Для чего необходимо немедленно прекратить проигранную войну… Тогда семье Паулюса нацистские власти предложили публично осудить его как предателя, отречься от него, а заодно сменить фамилию. Когда семья отказалась выполнить эти требования, жена фельдмаршала Елена-Констанция была отправлена в Дахау, а сына, капитана вермахта Эрнста-Александра Паулюса, заточили в крепость Кюстрин. Они дожили до конца войны, и теперь Паулюсу можно было даже обещать встречу с ними…

В кабинет ввели Паулюса. Он был в добротном гражданском костюме, сух, подтянут, но сильно напряжен. Филин подумал, что после Сталинграда фельдмаршал ничуть не постарел. Скорее даже поправился, видимо, и вина, и кофе ему теперь хватает. Но форму, надо отдать должное, держит.

 – Присаживайтесь, господин фельдмаршал, – кивнул на стул Гресь и повернулся к Реброву:

 – Давай, майор, переводи.

Ребров отошел от окна, встал чуть сбоку от Филина и принялся за работу.

 – Хочу представить вам наших сотрудников, которые только что прибыли из Нюрнберга, – сказал Гресь, усаживаясь на диван. – Думаю, вам будет полезно узнать от них самую свежую информацию.

Паулюс коротко кивнул головой и глухо спросил:

 – И как сегодня выглядит Нюрнберг? Я его хорошо помню… Прекрасный старинный город. Очень много цветов.

 – Нюрнберг выглядит как город, который подвергся массированным бомбардировкам авиации союзников, – холодновато произнес Филин. – Правда, есть районы, которые практически не пострадали. В основном окраины.

 – А какая там сейчас погода?

 – Уже несколько дней идет дождь, мокро, висит туман. Мы с трудом вылетели.

 – Понятно.

 – Что же касается самого процесса, то… И Геринг, и другие подсудимые твердят одно и то же. Что все они были против войны с СССР и не принимали участия в ее подготовке. Все затеял лично Гитлер. Ну, и Гиммлер с Геббельсом, куда ж без них – они же покойники. Что же касается ваших коллег военных…

Паулюс заметно напрягся.

 – Они заявляют, что Германия всегда опасалась нападения соседних стран и потому готовилась к войне… Генерал Манштейн, который будет выступать как свидетель, заявил, что военная доктрина Германии строилась на том, что соседи имели притязания на германские территории. Когда подсудимым говорят о нападении на Польшу, они заявляют, что Польша сама начала войну, и потому Германия вынуждена была наступать, но только с целью обороны. Нападение на Норвегию? Германский флот на севере Европы стремился лишь предотвратить захват Норвегии войсками Англии…

Филин сделал паузу, ожидая реакции Паулюса, но тот молчал.

 – Вторжение в Бельгию и Голландию? – продолжил Филин. – У ваших коллег и тут есть ответ. Хорошо известно, что Англия и Франция давно имели план использования территорий этих стран в качестве плацдарма для нападения на Германию. Если бы Германия не захватила их, они были бы захвачены противником… Ну и так далее. По всем позициям. Советский Союз был готов вот-вот напасть на Германию. И потому Германия лишь упредила удар противника.

Паулюс по-прежнему тяжело молчал. Ребров даже осведомился, все ли он понимает. Паулюс только кивнул.

 – Хочу обратить ваше внимание на один очень важный момент, – остановился в шаге от него Филин. – Подсудимые все время оперируют понятиями «Германия», «германский народ», «германская армия»… То есть получается, что это не нацисты, захватившие власть в Германии, грезили о мировом господстве и хотели поставить на колени весь мир. Нет, получается, что такова воля и желание всех немцев, что такова природная суть Германии как государства. Вы понимаете, каковы будут последствия, если возобладает такой подход? – с нажимом спросил Филин.

Молчание Паулюса стало его раздражать. В конце-концов, он в плену и должен отдавать себе отчет, что это значит. Однако Филин быстро подавил в себе растущее недовольство. Игра шла слишком серьезная, чтобы можно было позволить себе дать волю настроениям.

 – Я вам объясню, что все это значит. Среди стран-победительниц борются две точки зрения. Первая. Разделить гитлеризм и немцев, отделить их друг от друга. Вторая. Доказать всему миру, что Германия – это извечно агрессивное государство, угрожающее всему миру, и потому нужно сделать все, чтобы лишить ее возможности быть таковой впредь. Для этого расчленить на части, уничтожить ее промышленность, превратить в аграрную страну…

Паулюс непроизвольно сжал кулаки.

 – Германия всегда представляет угрозу для других – вот их кредо. И подсудимые в Нюрнберге делают все, чтобы доказать справедливость такого отношения. Любой ценой спасая себя, они готовы пожертвовать всей Германией. Трибунал в Нюрнберге намерен судить нацистских преступников, совершавших чудовищные злодеяния, овладев Германией, навязав ей свою волю, подчинив немецкий народ. Но они, спасая свою жизнь, доказывают, что они и Германия – одно и тоже.

 – Я вас понял, – с трудом выговорил Паулюс. – Но коллизия, моя личная коллизия, не так проста.

 – А на мой взгляд, достаточно проста. Либо нацисты будут осуждены как преступная организация… Либо они подведут под приговор всю Германию. И у вас есть возможность помешать этому. Если долг перед Германией и немецким народом для вас не просто красивые слова.

 – И, тем не менее, я должен подумать, – сжал губы Паулюс.

 – Думайте. Но не забывайте, что времени у вас уже немного.

В машине, катящей в Москву, Гресь спросил:

 – Ну, как впечатления?

 – Он колеблющийся человек, – вздохнул Филин. – Совсем не политик. Пример образцового служаки, всегда действующего в рамках своей компетенции и полномочий. А мы предлагаем ему выйти за эти рамки…

 – Может, надавить на него посильнее? Кстати, поставить в известность, что мы можем судить и его самого. Материалы на него у нас собраны…

 – Запугать? Сломать?

 – А что такого? – фыркнул Гресь. – Он что, из особого теста сделан?

 – Ну, во-первых, насколько я знаю, есть планы предложить ему высокий пост в послевоенной Германии. Чуть ли не министра обороны… Американцам это, кстати, совсем не понравится. У них свои министры готовы.

 – Ну, планы… Планов у нас всегда громадье. Важно, чтобы они были выполнимы.

 – А во-вторых, если его взять на испуг, где гарантии, что он будет вести себя нужным образом на суде? – не сдавался Филин. – Выдержит ли он встречу со своими бывшими сослуживцами? Сможет ли там выступить против них? Выдержит ли он допрос с пристрастием, который ему устроят защитники? Ведь они постараются просто размазать его по трибуне. Объявят его предателем и трусом. Человеком, который изменил присяге, капитулировал, погубил солдат, которых ему доверила родина… Если он поплывет там, в Нюрнберге, впадет в истерику или раскаяние, дело будет непоправимо испорчено. Лучше уж тогда вообще его туда не везти.

 – Думаешь, не выйдет уговорить его выступить в Нюрнберге?

 – Да нет, почему… Надо только внушить ему, что от него очень многое зависит, пусть проникнется сознанием своей миссии.

Ребров, сидевший на переднем сиденье, кашлянул. Генералы посмотрели на него.

 – Ольга Константиновна Чехова считает, что он пойдет на многое ради встречи с женой, – бесстрастно доложил Ребров. – Можно пообещать ему, что ее доставят в Нюрнберг. А потом разрешат приезжать к нему и в Советский Союз…

 – Хорошо, мы учтем этот момент, – подумав, произнес Гресь. И заключил: – С Паулюсом будем работать дальше. И в направлении жены тоже. Но если он согласится, а мы решим, что он готов, возникнет другой вопрос – как доставить его в Нюрнберг в целости и сохранности? Все-таки американская зона оккупации, мы там гарантий дать не можем.

 – Да, у американцев возникнут разные вопросы, если обратиться к ним напрямую, – согласился Филин. – И кто его знает, что им придет в голову? И кого они о прибытии Паулюса поставят в известность? Интересно, они про нашу с ним затею уже знают?

 – Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил Гресь.

 – Утечку информации, – вздохнул Филин. – Как там агент Шпиц поживает? Не прорезался больше?

Гресь аж зубами скрипнул.

 – Работает, сволочь!

 – Если он каким-то образом пронюхает о наших планах и сообщит им про Паулюса, можем его просто не довезти…

 – Вот и думай, как его в Нюрнберг доставить так, чтобы не прихлопнули, – отрезал Гресь. – Вам там виднее.

Самолет в Нюрнберг улетал рано утром, и Филин, которому, как всегда, не хотелось ехать в свою пустую квартиру, где им овладевала тяжелая и неодолимая тоска, решил ночевать на работе, в небольшой комнате отдыха рядом с кабинетом. Он уже собирался прилечь, когда в кабинет заглянул хмурый Ребров и, помявшись, сказал, что просит разрешить ему не возвращаться в Нюрнберг. Что готов к работе в любом другом месте, кроме Нюрнберга. Готов, если надо подать рапорт.

Филина это не удивило, мало того, он ждал такого разговора.

 – И что ты собираешься делать? – резко спросил он. – Надеюсь, не запьешь? Не начнешь пропадать по грязным кабакам, опускаясь все ниже…

Ребров удивленно вскинул голову.

 – Что ты на меня так смотришь? Не ты один рассказы Бунина читаешь.

Филин посмотрел на потухшего, обиженно нахохлившегося Реброва и подумал, что зря он так начал разговор – грубо получилось, бестактно. Ведь человек страдает, по-настоящему мучается… Он помолчал и уже совсем другим тоном продолжил.

 – Не надо тебе этого делать, Денис, не надо. По многим причинам. Во-первых, мне тебя там заменить некем, а дела заворачиваются серьезные, можно сказать, решительный момент настает. А во-вторых, не могу я тебя тут оставить. Потому что тут с тобой может нехорошее случиться.

 – Да не собираюсь я спиваться! – глухо буркнул Ребров.

 – Я не об этом.

 – А о чем?

 – О том, что полковник Косачев отделался простым выговором, и уже приступил к работе – получил назначение здесь, в Москве – в следственную часть… Я знаю, что это за человек… Он предпримет все, чтобы отомстить тебе. А за одно и мне. Ну, я ладно… Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось! Не хочу и не допущу этого. Ты меня понял?

 – Так точно.

 – Ну вот, а теперь давай чай пить.

Постскриптум

«…Фактически, в каждом министерстве рейха, среди лиц, занимавших ответственные посты, имелись агенты русской секретной службы, которые могли использовать для передачи информации тайные радиопередатчики».

Вальтер Шелленберг, руководитель внешней разведки рейха