Текст книги "Колизей. «Идущие на смерть»"
Автор книги: Александр Гарда
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Предъявив тессеры, они прошли по коридору к выходу на поле, по которому как раз неслись колесницы. На трибунах друзья расстались: Север направился к ожидавшим его красавицам, по дороге выспрашивая зрителей, как прошли заезды; а Каризиан устроился в секторе, отведенном для представителей сенаторского сословия.
Перед ним мчались, хрипя, лошади, переворачивались колесницы, падали на песок сломанными куклами покалеченные ездоки, а ему казалось, что это Луция умирает под копытами лошадей. Посидев немного, он поднялся и вышел из возбужденного азартом и кровью цирка, впервые испытывая страх за кого-то, кроме себя, и это чувство доставило ему радость.
Сатурналии
Если для всех жителей Рима, от сенатора до по следнего раба, декабрьский праздник Сатур налий – повод для веселья и радости, то для ла нист – время заработка денег.
Амфитеатры и площади Вечного города, равно как и его провинций, переполнены орущими зрителями, освистывающими своих героев или аплодирующими им в зависимости от мастерства гладиаторов и милости переменчивой Фортуны.
Уже с утра на трибунах появляются первые любители, спешащие насладиться искусством венацио. Дрессировщиков сменяют искусные жонглеры и акробаты, показывающие чудеса сноровки в играх с дикими быками, львами, леопардами и прочими опасными зверями. И завершает утреннюю часть представлений борьба венаторов с опасными животными, приведенными в ярость их помощниками – бестиариями.
Ближе к полудню крики охотников и рев зверей затихают, и наступает время, когда на трибунах остаются «мясники» – любители крови как таковой, а на арену выходят дрожащие ноксии, приговоренные к смерти от клыков, когтей или рогов, или преступники, обреченные на «ad gladius», то есть на гибель от меча. Зрелище исключительно на любителя, потому что в их кончине нет ничего от высокого искусства боя. Впрочем, в те времена, когда мужчины погибали в бесконечных войнах, а женщины при родах, отец мог выбросить на улицу новорожденного ребенка или продать в рабство непочтительного отпрыска, который сам уже давно стал отцом, отношение к жизни и смерти было несколько иным, чем в изнеженном XXI веке. К чести римлян надо заметить, что даже тогда любителей поглазеть на кровавую бойню было не так уж много. Проголодавшиеся и засидевшиеся на жестких скамьях римляне предпочитали на это время покинуть нагретое место и отправиться домой, чтобы перекусить и немного отдохнуть.
А ближе к вечеру начиналось то, ради чего существовали гладиаторские школы – в торжественном шествии на арену выходили бойцы, которым рукоплескал цвет Империи, добывшей свое могущество с мечом в руке. Сменяя друг друга, перед зрителями демонстрировали свое искусство «юлианцы» и «нероновцы», прозванные так по именам основателей их школ – Юлия Цезаря и Нерона, воспитанники старейших школ Капуи и других городов Империи, гладиаторы из бродячих трупп. В тавернах затихали обсуждения городских новостей, будь то очередной пожар или обрушение инсулы в Субуре. Все разговоры крутились вокруг гладиаторских боев. Болельщики до хрипоты спорили о достоинствах того или иного бойца, правильности судейства и преимуществах провокаторов перед мирмиллонами и наоборот. Кто-то отмечал огромный выигрыш, полученный за ставку на «темную лошадку» – никому не известного бойца, кто-то оплакивал проигрыш последних денег. Одним словом, все это очень напоминало розыгрыш очередного кубка по футболу.
Но если для римлян это было забавой, то для эдитов, ланист и огромного штата людей, занятого в организации кровавых игрищ, связанных с огромными материальными и финансовыми затратами, Сатурналии были тяжелым временем.
Федрина, забыв все свои реальные и вымышленные болячки, в сопровождении Фламма зайцем носился по городу, стараясь, по мере возможности, не только проталкивать своих венаторов и бестиариев, но и отслеживать работу конкурентов.
По вечерам, когда его уже не держали ноги, он еле доползал до дома, и, лежа в ванной, то причитал о своей несчастной доле, то беспокоился о том, как бы его идею с женщинами-венаторами не перехватили более шустрые ланисты. А ведь среди всей этой кутерьмы надо было еще поздравить с праздником нужных людей и преподнести им подарки, соответствующие их положению в обществе!
Наших героинь этот калейдоскоп событий пока не касался. Жизнь кипела только на мужской половине школы, где с рассветом группы венаторов и бестиариев отправлялись «на работу», а наши охотницы были не то чтобы предоставлены сами себе, но почувствовали некоторое ослабление дисциплины. Традиция освобождать на время Сатурналий рабов от их труда, сажать за господский стол и прочие «излишества» на «фамилия венатория» не распространилась, хотя Федрина пообещал устроить грандиозный ужин по окончании праздников и освободил всех от утренних занятий. Последнее послабление было сделано не по доброте душевной, а из-за отсутствия тренеров, которым приходилось сопровождать охотников на венацио, происходившие в разных концах Рима и соседних городках.
Нежданные «каникулы» было очень кстати, потому что уставшие девушки смогли, наконец, перевести дух и заняться разрешением накопившихся проблем, причем не только личных.
В их разношерстной команде давно уже подспудно зрел конфликт. Начался он в тот момент, когда из некогда однородной массы перепуганных женщин стали выкристаллизовываться два центра притяжения – державшиеся вместе уроженки германских племен и не желавшие подчиняться им Луция, Ахилла и Свами. Это деление произошло в основном вследствие высокомерного отношения северянок к остальным обитательницам «Звериной школы», которых они не желали считать за ровню. Во главе зачинщиц стояла Германика – статная дева с крепкими руками, размахивающими рудисом словно прутиком, с которой по росту могли сравниться только Луция и Свами.
Остальным девушкам ничего не оставалось, как либо раболепно согнуть шеи под диктатом германок, либо сплотиться вокруг спокойной и рассудительной нубийки.
Но если среди бесконечной череды изматывающих дней ни у кого не было ни сил, ни желания устраивать выяснения отношений, то теперь у девушек появилось время, и конфликт не замедлил вырваться на поверхность во всей своей неприглядности.
Воинственная Германика с подругами давно ожидала повода, чтобы показать, «кто здесь хозяин», и, разумеется, тут же его нашла.
Скандал начался за завтраком.
Одна из девушек, тихая фракийка Флавия, проданная хозяином Федрине за обнаруженные у нее христианские амулеты, начала, как обычно, шептать перед едой молитву, что вызвало едкие комментарии из-за соседнего стола, где сидели «брунгильды». Свами вступилась за христианку, началась словесная перепалка. Дальше – больше, в ход пошли миски с недоеденным завтраком, и все то, что можно метнуть в противника, так что, когда в столовую в сопровождении четверки вооруженных рабов ворвался дежурящий по школе Нарцисс, он застал среди расшвырянной мебели две группы перемазанных кашей девиц, приготовившихся сцепиться не на жизнь, а на смерть. Надо было бы, конечно, сразу принять жесткие меры, но его ждали уезжающие на Марсово поле венаторы и бестиарии, и тренеру было некогда разбираться с «курицами». Быстро сориентировавшись в происходящем и определив лидеров, Нарцисс отвесил пару зуботычин Германике и Свами и, приказав рабам запереть девиц в спальнях до того времени, когда сможет ими заняться, покинул поле боя. В столовую, отбивая шаг, вошла вооруженная охрана, и девушкам, под угрозой немедленной расправы, пришлось отправиться в свои комнатушки.
Забравшись на верхнюю койку, Ахилла громко зевнула и, свернувшись в клубочек, тут же уснула, а Луция достала из-за пазухи записку от Каризиана. Послание сунул ей в руку раб, конвоирующий их компанию, и теперь девушка внимательно изучала несколько слов, написанных размашистым почерком своего бывшего воздыхателя: «Надо поговорить. Буду завтра. Никуда не уходи. Каризиан». Он что, забыл, что она не дома, а, можно сказать, в тюрьме? Интересно, что придумал этот шалопай?
Луция вспомнила слова, которые прошептал ей в карцере Каризиан. Оказывается, она ему еще нужна, невзирая на все, что случилось за последний месяц! Иначе с чего бы он стал освобождать ее из колодок? Воспоминание об этом было зыбко, как сон, потому что она плохо помнила происходившее, но на ее постели лежал его плащ, лучше любых клятв подтверждающий реальность чудесного спасения. В ее душе шевельнулась нежность к своему непутевому поклоннику и надежда. На что? Она бы сама не смогла ответить. Ей захотелось срочно поделиться с кем-нибудь новостью, но Ахилла уже спала, так что пришлось свесить голову вниз, чтобы посмотреть, чем занимаются остальные подруги.
Свами старательно выковыривала из ноги занозу, полученную во время утренней потасовки. Видимо, один из табуретов, стоявших в столовой, был не так хорошо обструган, и она воткнула щепку в икру, когда его отшвыривала. Вообще утренний случай произвел на нее гнетущее впечатление. Миролюбивая и рассудительная по природе, она совершенно не желала становиться во главе какой-либо партии, и то, что ее практически вынудили к этому, испортило девушке настроение, тем более что полученная оплеуха еще давала о себе знать ноющей болью в щеке.
Корнелия же, наоборот, страшно довольная, что все мирно закончилось, что-то напевала на родном языке, расчесывая свои густые локоны цвета спелой соломы. Увидев, что Луция не спит, она помахала ей рукой:
– Эй, спускайся к нам! Очень хочется поболтать, а Свами такая сердитая, просто ужас!
Луцию, которую буквально распирала полученная новость, не надо было уговаривать. Мягко спрыгнув в проход, она уселась на постель Корнелии и сделала таинственное лицо:
– Я сегодня получила весточку из города. Завтра сюда придет один мой приятель, ну тот, чей плащ лежит наверху. Похоже, что он что-то замышляет.
– Ой, Луция, – ахнула галлийка, схватив подругу за руки. – Я так за тебя рада!
– Чему? – непритворно удивилась римлянка, которая уже успела распрощаться с патрицианским снобизмом и забыла, что живет среди рабынь, а не аристократической ровни.
– Ну как же, – захлопала ресницами ее собеседница, – он наверняка придумал, как спасти тебя отсюда! Ты же сама говорила, что он знатный человек!
– Хм, знатный-то он, конечно, знатный, но только совершенно беспутный и без асса за душой. Где уж ему найти денег, чтобы меня выкупить! Да и зачем я ему! Если б ты знала, как я его обижала в прошлой жизни!
– Но, дорогая, он все равно тебя очень любит. Иначе зачем ему заступаться за тебя перед Федриной? И плащ, такой прекрасный плащ… Он ведь стоит кучу денег, а Каризиан оставил его тебе, хотя, по твоим словам, сам не богат.
– Скажи проще: «Нищий!» – усмехнулась прислушивающаяся к их разговору Свами. – Кстати, а что в твоем понятии «нищий»?
– Ну как сказать, – немного растерялась патрицианка, не привыкшая считать деньги, – он еле набирает сенаторский ценз в миллион сестерциев.
– Сколько?! – ахнули подруги, для которых пределом мечтаний была сотня монет, а слово «миллион» означало бесконечность.
– Миллион сестерциев… Ну, он принадлежит к сенаторскому сословию, понятно? А у нас… у них существует нечто типа денежного ограничения – миллион сестерциев. Понятно?
– Ничего не понятно, – покрутила головой Свами, никогда не имевшая и тысячной доли этой суммы. – Одно ясно: мне сенатором не быть! Слушай, а ухажер Ахиллы тоже такой богатый?
– Какой еще ухажер?
– Ну тогда, с колодками… который за нее заступился…
– Ах, Север!.. Вы думаете, что он… Да вы что? Этого просто не может быть! Я хорошо знаю префекта претория – это не тот человек, который может серьезно увлечься женщиной, пусть даже такой, как Ахилла. Он только сердца умеет разбивать, а у самого его вообще нет. Впрочем, ходили слухи, что наш сердцеед в юности был до беспамятства влюблен в рабыню, но все закончилось плачевно. Парень отправился с Веспасианом в Иудею, а девчонку претор сделал своей наложницей. Она то ли при родах умерла, то ли что еще… Север, вернувшись, чуть не убил отца. Потом они помирились, но… В общем, наш красавец относится к тем мужчинам, от которых надо бежать как от чумы, если хочешь сохранить в целости сердце и рассудок.
– А твой Каризиан? Он тоже такой? Они же друзья?
– О, это совсем другое дело! Когда-то у него была очень богатая семья, но затем при Нероне его отец попал в проскрипционные списки, вскрыл себе вены, мать умерла, и если бы не родственники, то мой красавчик помер бы с голоду или был похищен теми негодяями, что крадут на улицах свободнорожденных детей, а потом продают малышей в рабство. В результате он получил отличное образование в Афинах, прекрасно говорит по-гречески, пишет чудесные стихи, но, помня смерть своих родителей, предпочитает жить одним днем, не думая о будущем. Вот такая теплая компания у них получилась.
Девушки помолчали, обдумывая услышанное. Наконец Свами закончила возиться с занозой и, поплевав на ободранное место, подняла голову.
– Слушай, я не знаю этих парней, но хочу заметить, что если бы они были такие бессердечные, как ты говоришь, то вряд ли стали бы за вас просить. Твой Каризиан, по-моему, отличный парень, что касается воздыхателя Ахиллы…
– Нет у меня никакого воздыхателя! – в неожиданно раздавшемся голосе скифянки послышалась такая ярость, что все окаменели. – Нет его у меня, ясно? Мне этот ваш живодер даром не нужен! Из-за него погиб Ферокс, а вы какую-то чушь несете! Чтоб я этого никогда больше не слышала, ясно?
– Ясно, – нестройными голосами согласились подруги, только Свами при этом почему-то подмигнула Луции, а та в ответ с сомнением пожала плечами и покачала головой.
После этого разговор затих сам собой, и Луция, еще немного посидев на постели Корнелии, уже собралась снова забраться на свою полку, как распахнулась дверь, пропуская Нарцисса, пребывавшего далеко не в лучшем настроении.
– На построение, «курицы», – хрипло рявкнул он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Я вам покажу, как драки устраивать!
В этот день они занимались на плацу до позднего вечера, пока были видны палусы. К концу импровизированной экзекуции даже Нарцисс еле ворочал языком и выкрикивал команды, поминутно кашляя и ругаясь.
Едва добравшись до постелей, девушки провалились в черное Ничто, даже во сне продолжая инстинктивно двигать руками, словно все еще держали деревянные рукояти мечей.
С утра на них было страшно смотреть. Даже привычная к большим нагрузкам Ахилла потеряла присущий ей задор и, лежа на узкой койке, уныло рассматривала беленый потолок. Что касается остальных, то хуже всего пришлось Луции, находившейся под особой опекой тренера и не имевшей из-за этого возможности хоть немного расслабиться. Ее мышцы просто одеревенели. И если последнее время она забиралась в свое «гнездо» и спрыгивала оттуда с легкостью белки, то в этот раз кулем рухнула на пол и, проклиная все на свете, заявила, что отказывается завтракать и постарается уморить себя голодом, потому что такая жизнь ей даром не нужна.
– Вот как? – криво ухмыльнулась сползающая вслед за ней Ахилла. – Значит, Присцилла прощена? И сенатор тоже? Ты же поклялась ей отомстить. Вряд ли твоя кончина будет для них достойной местью. Давай, топай в столовую!
– Луция, миленькая, – вторила скифянке расстроенная Корнелия, которая накануне, спрятавшись в своем углу от глаз Нарцисса, последние два часа только делала вид, что занимается делом, – а как же твое свидание с Каризианом?
– Пошел он в Аид! Не хочу никого видеть!
– Но надо же хоть немного поесть. Иначе ты не сможешь сегодня и шагу ступить, – попыталась вразумить капризную подругу практичная Свами, аккуратно заправляя постель.
– Наплевать! Я хочу умереть! Будь проклят Нарцисс! Будь проклята эта злобная кошка Германика!
С этими словами Луция улеглась на койку нубийки и, вытянувшись, закрыла глаза.
– Свами, – услышала она задумчивый голос Ахиллы, не предвещавший ничего хорошего. – Ты готова пожертвовать своей постелью ради подруги?
– Разумеется! – откликнулась та с поразительным бессердечием.
– Ну и славно!
С этими словами на лицо Луции обрушился водопад холодной воды. Чуть не захлебнувшись, она подскочила на постели, судорожно вдыхая воздух и протирая мокрые глаза. Если бы эта сцена произошла месяц назад, она непременно полезла бы в драку, но то ли сработала память о прежних взбучках, которые устраивала ей Ахилла, то ли возобладал голос разума, только девушка снова опустилась на мокрое одеяло и вдруг зарыдала так, что даже Свами, повидавшая немало истерик Корнелии, пришла в ужас. А римлянка, закрыв мокрое лицо руками, буквально заходилась плачем, от которого сотрясалось все ее тело.
– Луция, ну что с тобой? – переполошились девушки, усевшись с двух сторон от бедняги и гладя ее по плечам. – Успокойся, пожалуйста!
Но та только трясла головой, продолжая раскачиваться, словно профессиональная плакальщица, получившая хороший гонорар. Даже Ахилла в конце концов не выдержала и, опустившись перед подругой на колени, с силой отвела ей руки от лица.
– Посмотри на меня! – в ее голосе прозвучал приказ, и Луция через силу подняла на нее сухие глаза, в которых не было слез. – Мы не можем позволить себе быть слабыми, но мы можем и должны помнить: когда-нибудь все это кончится, и мы снова станем свободными. И тогда ты должна будешь припомнить своим обидчикам все, что претерпела за это время. Все – до последней минуты. И тогда я отомщу за Ферокса, а ты за себя. И чтобы дождаться этой минуты, мы должны выжить и быть сильнее всех обстоятельств. Не надо проклинать Нарцисса и Германику – они помогли нам вчера стать еще сильнее и мудрее. А теперь давай, приводи себя быстрее в порядок и пошли завтракать. Ну же, вперед!
На ее лице была написана такая решимость, что Луция, сделав неимоверное усилие, поднялась с мокрой постели и поплелась к двери, поддерживаемая добросердечной Корнелией, а за ее спиной Свами одобрительно кивнула Ахилле. Теперь их стало трое – молодых женщин с каменными телами и кровоточащими сердцами, только малышка-блондинка так и не научилась житейской стойкости, но им даже нравилась ее беззащитность. Должен же кто-то им напоминать, что они все-таки женщины?
Не успели девушки скорее выползти, чем выйти на утреннее построение, как по галерее второго этажа прозвучали торопливые шаги, и по лестнице буквально скатился перепуганный Федрина в сопровождении неизвестного раба, который что-то горячо шептал ему на ухо. Оказавшись во дворе, ланиста махнул рукой Нарциссу, и тот рысцой подбежал к хозяину. Получив указания, он повернул назад, а ланиста помчался к воротам, забавно переваливаясь с ноги на ногу и размахивая руками.
– Что-то наш хозяин разбегался. Опять небось гости намечаются, словно у нас тут не школа венаторов, а лупанарий, – не удержавшись хмыкнула Ахилла, но тренер так зыркнул на нее из-под нависших бровей, что девушка почла за благо прикусить язык.
– Значит, так, – помолчав, начал Нарцисс, оглядывая строй вытянувшихся в струнку подопечных, – сейчас к нам прибудет брат императора в сопровождении свиты, поэтому дневная тренировка переносится на утро. Нечего куксится – днем отоспитесь. Если кто-то позволит себе что-нибудь лишнее – неделю не вылезет из колодок. Ясно?
– Да, тренер! – дружно ответил хор девичьих голосов.
– И еще. Я вижу несколько полудохлых «куриц», которые своим видом позорят наш строй. Я этого не потерплю! Луция, Флавия, Прима – вон отсюда в свои комнаты, чтобы никто вас сегодня не видел. Будете сидеть там безвылазно, пока Домициан не уедет.
– А как же обед? – поинтересовалась Прима, которая, невзирая на страшную усталость, была не прочь чего-нибудь съесть.
– Я же сказал: жрать и срать будете, когда все уедут. Ясно? А теперь вон из строя, и чтобы вашего духу во дворе не было!
Качаясь от усталости, освобожденная от занятий троица поплелась по своим комнатам под завистливыми взглядами товарок, которым совершенно не улыбалось размахивать тяжелыми мечами, едва не выпадавшими из усталых рук. Но желающих спорить с разозленным Нарциссом не нашлось, и все, заняв свои места, уже через несколько минут принялись синхронно взмахивать рудисами, а тренер ходил между ними, выкрикивая команды и раздавая нерадивым крепкие затрещины.
Добравшись до своей постели, Луция распласталась на ней и блаженно закрыла глаза. Она была искренне благодарна ненавистному Домициану за то, что тот спас ее от надвигающегося кошмара. Она была почти готова простить ему и недвусмысленные намеки, и якобы случайные касания тела, от которых ее просто передергивало, и вечно сальное выражение лица. Но что делать с Каризианом? Как теперь она с ним встретится? Вечно у нее все получается не так, как надо! Она вспомнила распятого Виктора и стиснула кулаки: ничего, она еще поквитается со своими обидчиками – и с сенатором Луцием Нумицием, которого никогда уже не назовет отцом, и с мерзавкой Присциллой. Ахилла права: надо быть сильной. Сильнее боли и страха.
Застонав, она села на постели и посмотрела вниз, туда, где валялись брошенные щит и рудис. Немного подумав, она тяжело вздохнула и, довольно удачно спрыгнув на пол, подковыляла к тренировочному оружию. Нерешительно протянув руку, венатрисса взяла отшлифованную до блеска рукоять рудиса, оставившую на ее ладонях жесткие мозоли, которые избалованная дочь сенатора видела до этого только у рабов. Но она и есть рабыня, так что нечего стыдиться следов тяжелого труда. Пальцы сжали теплое дерево, и она подняла меч, приветствуя воображаемого противника.
Деревянный клинок взлетел точно пушинка, и Луция не почувствовала его привычной тяжести. У нее проснулось второе дыхание, появилось чувство невероятной легкости, и, подняв щит, она пинком распахнула дверь. Не останавливаясь у своего «законного» места, она прошла в первый ряд, туда, где тренировались признанные лидеры – Ахилла, Германика, Свами, Видана и еще одна германка, чье имя она так и не удосужилась запомнить. Подойдя к соседнему с Ахиллой палусу, который ожесточенно обрабатывала эта девица, римлянка решительно хлопнула ее по плечу.
– Проваливай! Это теперь мое место!
Он изумления у грудастой венатриссы поползли вверх брови.
– Что?! Да кто ты такая?
Но Луция с таким решительным видом шагнула вперед, поднимая рудис, что та с визгом отскочила в сторону, а новая хозяйка спорного палуса как ни в чем не бывало принялась повторять за соседками новый прием.
– Ну что, подруга? – подмигнула ей улыбавшаяся Ахилла. – А ты неплохо держишься. Не ожидала от тебя такой прыти!
– Да ладно! – фыркнула Луция, испытывая непривычный боевой задор. – Ты меня еще не знаешь.
– Ну что ж, сейчас увидим, чего ты стоишь. Вон, Нарцисс несется. Эта девка уже успела ему наябедничать. Ох, что сейчас будет!
– Это что такое? – раздалось даже не рычание, а злобный рев рассвирепевшего тренера, которому до смерти надоели бесконечные бабские дрязги. То ли дело работать с парнями: если что – передерутся, получат по морде, и все входит в нормальную колею, а тут бесконечные мелкие склоки, в которых не разберешь, кто прав, кто виноват. – Как ты посмела сюда припереться? Я приказал тебе не попадаться мне на глаза!
– Я готова к занятиям! – Римлянка бесстрашно повернулась к Нарциссу. – Тренер, я прошу вас не прогонять меня назад!
– Вон на свое место!
Луция искоса посмотрела по сторонам. Многие девушки, опустив рудисы, напряженно следили за происходившей сценой. Если она сейчас покорится и уползет в третий ряд, то уже никогда не сможет завоевать их уважения.
– Никуда я не пойду! – огрызнулась она в ответ. – Это мой палус по праву. Если нужно, то я готова за него драться! Пусть эта каракатица сразится со мной!
У Нарцисса от такой наглости пропал дар речи, и несдобровать возмутительнице спокойствия, если бы в этот момент стоявший у ворот раб не замахал руками, показывая, что в конце улицы появились давно ожидаемые гости. Все пришло в движение, и Нарциссу стало не до разборок с самозванкой. Прошипев: «Стой здесь, потом разберемся!» – он помчался навстречу выходившему из портшеза императорскому брату, около которого уже рассыпался в славословиях Федрина. Но Луцию появление Домициана волновало гораздо меньше, чем достигнутая ею победа. Впервые в жизни она смогла добиться чего-то не благодаря положению или деньгам отца, но победив себя и став на ступень выше в собственных глазах и – что таить! – в глазах Ахиллы, перед которой преклонялась, как новичок-легионер перед видавшим виды центурионом. Патрицианка почувствовала себя ровней рабыни. И это было счастье.
Меж тем Домициан со своими спутниками – Кассием и Каризианом – в сопровождении охраны из ликторов и преторианцев уже входил в ворота «Звериной школы», оглядывая знакомую обстановку. Милостиво улыбаясь, он благожелательно склонил голову в ответ на лесть надоедливого ланисты и прошествовал в ту часть двора, где занимались девушки.
Прозвучала резкая команда «Смирно!» – третьего помощника Фламма, и венатриссы вытянулись в струнку, точно легионеры на плацу.
Домициан прошел вдоль тяжело дышащих охотниц, внимательно изучая лица девушек, которые то с надеждой заглядывали ему в глаза, то безразлично глядели в пространство, то угрюмо рассматривали песок под ногами. Некоторые лица он уже помнил. Вот в начале строя вытянулась германка, которая понравилась ему еще в первый визит. Видана, кажется. За ней презрительно скривилась, жмурясь от стекающего на глаза пота, некогда первая красавица Рима, а нынче изможденная венатрисса Луция. Рядом с ней рыжая девка, которую вытаскивал из колодок Север. Интересно, она ему чем-то понравилась или префект претория действительно тронулся умом на почве справедливости? И замыкала строй очаровательная блондиночка с синими глазами, которую облюбовал Кассий. Милашка, ничего не скажешь! Не в его вкусе, но хороша! Слава богам, что в прошлый раз он не поленился составить компанию брату в посещении сего низкопробного заведения. Эти девицы как крепкие специи, не чета приторным дворцовым красавицам. Глядя на вытянувшихся перед ним крепких самок, он начал понимать приличных матрон, по ночам пускавших в свою спальню грязных, вонючих, дурно воспитанных гладиаторов.
– Послушай, милейший, – поманил он пальцем пожиравшего его глазами Федрину, который ради высокого гостя остался дома, хотя собирался посмотреть на венацио своего злейшего конкурента, которое должно было проходить как раз в это время в Септе, – почему ваши девушки такие измученные? Боюсь, что через полгода их нельзя будет выставить не только против собак, но и против мух. Им всем надо отдохнуть.
– Конечно-конечно, – залебезил Федрина. – Я сейчас же отправлю их по комнатам и дам завтра день отдыха.
– Прекрасно, а сегодня вечером ты пришлешь ко мне на маленькую дружескую пирушку вот этих двух девиц, – он указал на Видану и Корнелию. – Надеюсь, моя скромная просьба не идет вразрез с принятыми у вас правилами? Говори, не стесняйся, я всегда прислушиваюсь к чаяниям своего народа.
Федрина подавил невольную гримасу недовольства и расплылся в улыбке:
– Ну что вы… Как можно… Для нас всех это такая честь! Разумеется, все будет сделано, как вы прикажете.
Изнемогший от нетерпения Каризиан глухо кашлянул, привлекая внимание брата принцепса к своей персоне, и Домициан с легкой усмешкой кивнул на своего спутника:
– Мой друг сенатор хотел бы поговорить с одной из девушек, своей старой приятельницей. Надеюсь, никто не будет возражать?
Какое там возражать! Федрина давно уже понял, что, в отличие от старшего брата, Домициан отнюдь не собирался считаться с какими бы то ни было правилами и законами, кроме собственных желаний, поэтому, изогнувшись в поклоне, клятвенно заверил, что сенатор Каризиан может беседовать со своей давней знакомой в любое пристойное для посещений время. Чуть заметная улыбка превосходства промелькнула на губах будущего принцепса, и он кивнул Каризиану, указывая на Луцию.
– Вон туда, пожалуйста, – залебезил Федрина, указывая на женскую часть казармы. – Там ее комната, и они смогут спокойно поговорить. А выбранные вами девушки приедут во дворец к назначенному времени.
– Ну что ж, я удовлетворен, – милостиво завершил свое недолгое посещение Домициан. – Я переговорил с братом. Ты, кажется, хотел выставить девушек в день открытия Амфитеатра?
– Да, Цезарь!
Услышав обращение, приличествующее императору, Домициан расплылся в улыбке.
– Мы пойдем тебе навстречу… А теперь нам пора. Каризиан догонит нас позднее.
С этими словами он торжественно прошествовал назад, к своему портшезу, и отбыл восвояси в сопровождении толпы охранников и так и не открывшего рот Кассия. Федрина от свалившегося счастья не знал, каких богов благодарить и чем отметить столь счастливый день. Еще бы! Ему будет позволено открыть праздник, какой еще не видел Рим! Это ли не признание его заслуг! Пусть потом конкуренты что-нибудь пискнут! Какой же он был молодец, что купил этих девиц! Ха! Сам брат императора со своими прихвостнями позарился на его «куриц»! Какие перспективы! Надо будет провести с девицами беседу, чтобы не ляпнули чего лишнего и вели себя с Домицианом как шелковые.
Весь в радужных мыслях он вернулся в хозяйские покои и так высокомерно глянул на жену, что та, привыкшая верховодить в доме, опешила и впервые не нашлась, что сказать. Еще бы! За одну неделю их школу дважды посещали сливки римского общества! Надо будет сшить новую парадную столу и отремонтировать двор, чтоб не стыдно было принимать высоких гостей. Пожалуй, стоит обсудить это с мужем. И Цецилия впервые за многие годы снизошла до мирного разговора с супругом, чем привела его в состояние полного блаженства.
А в это время этажом ниже Каризиан вошел вслед за Луцией в ее комнатушку и, аккуратно прикрыв дверь, огляделся по сторонам. Бедная девочка! После роскошного дворца, наполненного золотом, греческими статуями и пушистыми коврами, оказаться в такой трущобе! А вид какой! Великолепные волосы небрежно перехвачены на затылке мятой лентой, загорелые руки огрубели, взгляд потерял лукавую надменность, так пленявшую ее поклонников, и стал по-мужски прямым и упорным. Какой же негодяй все-таки почтенный сенатор Луций Нумиций!
Венатрисса заметила выражение отвращения на холеном лице своего спутника и, ошибочно истолковав его, гордо вскинула голову:
– Не нравится – можешь уйти. Никто тебя здесь не держит.
– Ты неправильно меня поняла, – поспешил заверить ее светский красавец, незаметно выбирая место, куда можно присесть, не испачкав нового плаща. – Все прекрасно, просто я привык видеть тебя в несколько иной обстановке. Но это не самое главное. Я только хотел спросить, как тебе здесь? Я могу чем-нибудь помочь?
