332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Дюма » Мария Стюарт » Текст книги (страница 12)
Мария Стюарт
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:11

Текст книги "Мария Стюарт"


Автор книги: Александр Дюма






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Покончив с этим делом, Мария перешла к себе в спальню, куда ей принесли ее кольца, драгоценности и наиболее дорогие предметы утвари; она перебрала их все вплоть до самых малоценных и распределила таким образом, что каждый, включая и присутствующих, и отсутствующих, что-то получил. Кроме того, она вручила самым верным слугам драгоценности, предназначенные для передачи королю и королеве Франции, а также королеве-матери, своему сыну королю Иакову VI, герцогам де Гизу и Лотарингскому, не упустив ни одного из своих коронованных и высокопоставленных родственников. И еще она решила, чтобы каждый оставил себе те вещи, которые были на его попечении по роду службы: отдала белье той, которая занималась им, все шелковые вещи той, что их сохраняла, серебряную посуду буфетчику, распорядившись подобным образом и со всем прочим. Когда же у нее попросили дарственные, она ответила:

– Это ни к чему. Вы обязаны давать отчет только мне, а завтра его вам будет давать некому.

Но когда они заметили, что король, ее сын, может потребовать эти вещи у них, она признала их правоту и дала каждому просимую дарственную.

Поскольку у Марии не осталось ни малейшей надежды на посещение ее исповедником, она написала ему следующее письмо:

«Меня терзали весь день из-за моей религии и уламывали принять утешение от еретика; от Бургуэна и других вы узнаете, что все их слова и уговоры оказались тщетными, я твердо объявила, в какой вере желаю умереть. Я попросила позволить вам принять у меня исповедь и дать причастие, в чем мне безжалостно отказали, равно как отказали перевезти мое тело во Францию и в возможности сделать по своей воле завещание, так что я теперь могу писать только через них и по благоусмотрению их повелительницы. Не имея возможности свидеться с вами, я исповедуюсь вам во всех моих грехах совокупно, как исповедовалась в каждом по отдельности, и именем Бога заклинаю вас молиться и бодрствовать этой ночью вместе со мной ради искупления моих грехов и прислать мне свое отпущение и прощение за все обиды, какие я вам причинила. Я попытаюсь встретиться с вами в их присутствии, как они позволили мне свидеться с моим дворецким, и ежели мне будет дано разрешение на это, то при всех коленопреклоненно попрошу вашего благословения. Пришлите мне самые лучшие молитвы, какие вы знаете, на эту ночь и на завтрашнее утро. Время бежит, и я не могу долго писать, но будьте спокойны: я походатайствовала о покровительстве вам, как, впрочем, и всем остальным моим слугам, а главное, вы получите все свои бенефиции. Прощайте, писать больше нет времени. Напишите и пришлите мне все самое лучшее, что сможете найти, из молитв и поучений для спасения моей души. Посылаю вам свое последнее колечко».

Завершив письмо, королева тотчас же принялась за завещание и написала его одним духом, можно сказать, не отрывая пера от бумаги; оно заняло два больших листа и состояло из множества статей, в которых никто не был забыт, ни присутствующие, ни отсутствующие; скрупулезно и справедливо она разделила между ними то немногое, что имела, больше, впрочем, думая о нуждах оделяемых, чем о заслугах на службе. Распорядителями завещания она выбрала своего двоюродного брата герцога де Гиза, архиепископа Глазго, своего посла, епископа Росского, ведавшего у нее раздачей подаяний, и г-на де Рюиссо, своего канцлера, и все четверо были достойны возложенной на них обязанности – первый по причине своего влияния, епископы за благочестие и совестливость, а последний благодаря умению вести дела.

После завещания она написала письмо королю Франции:

«Государь, мой деверь!

Попав попущением Божиим и, думаю, за свои грехи во власть королевы, моей кузины, я претерпевала в течение почти двадцати лет притеснения, но наконец приговорена к смерти ею и ее общинами; попросив назад свои бумаги, изъятые ею, я не смогла получить ничего, что мне было нужно, и не получила даже возможности свободно написать последнюю волю, а также разрешения, чтобы после смерти мое тело было перевезено, что является самым моим пламенным желанием, в ваше королевство, где я имела честь быть королевой, будучи вашей сестрой и союзницей. Сегодня после обеда мне без малейшего почтения объявили приговор, и завтра в восемь утра меня казнят, словно обычную преступницу. У меня нет времени написать вам подробный отчет о том, что я, хвала Господу, презрела смерть, заявила, что не повинна ни в каком преступлении, за которое меня можно было бы судить, если бы я являлась ее подданной, каковой я никогда не была. Впрочем, подлинными причинами этого смертного приговора являются моя приверженность к католической религии и мои права на английскую корону, и тем не менее мне не хотят позволить сказать, что я умираю за веру, поскольку моя вера губительна для их веры, и это столь же истинно, как и то, что они разделили меня с моим духовником, который, хотя и является узником в этом же замке, не может прийти ко мне, чтобы исповедать меня и дать святое причастие; напротив того, они упорно настаивали, чтобы я получила утешение от их проповедника, которого они нарочно для этого привезли. Тот, кто доставит вам это мое письмо, и остальные мои слуги, являющиеся, по большей части, вашими подданными, поведают вам, как я приняла смерть. Теперь мне остается умолять вас, как христианнейшего короля, как моего деверя, как моего давнего союзника, от которого я часто имела честь получать заверения в дружбе ко мне, дать доказательство этой дружбы и в своей добродетельности и милосердности помочь мне в том, без чего, ежели вы не окажете мне помощь, совесть моя не будет чиста, а именно вознаградить моих добрых безутешных слуг, заплатив им за службу, а также заказать молебны за королеву, которая носила титул христианнейшей и которая, лишенная всех своих владений, умирает католичкой. Что касается моего сына, поручаю его вам лишь в той мере, в какой он будет того заслуживать, поскольку тут я ни за что ручаться не могу, но вот слуг своих поручаю вам, молитвенно сложив руки. Я взяла на себя смелость послать вам два редких камня, способствующих здоровью, и желаю, чтобы оно у вас было крепким и нерушимым, а жизнь долгой; примите их как доказательство самых добрых чувств, какие питает к вам ваша любящая невестка, готовящаяся принять смерть.

В памятной записке я рекомендую вам своих слуг и прошу вас распорядиться, чтобы мне выплатили часть того, что вы мне должны, дабы использовать эти деньги ради спасения моей души; заклинаю вас именем Христа, которого завтра перед смертью я буду молить, чтобы вы сделали вклад на ежегодные панихиды по мне и раздачу милостыни.

В среду в 2 часа пополуночи.

Ваша любящая сестра

Мария, R.».

С завещания, писем и рекомендации королева велела сделать копии, которые тут же скрепила подписью, с тем чтобы если одни попадут в руки англичан, то другие дошли бы до адресата. Бургуэн заметил ей, что она совершенно зря так торопилась закончить их, так как, вполне возможно, часа через два-три она припомнит, что позабыла туда что-то включить. Но королева не придала значения его замечанию, заверив, что ничего не забыла, а ежели и забыла, то сейчас у нее осталось время только на молитвы и на то, чтобы подумать о душе. Она заперла все бумаги в ящик бюро, ключ от которого отдала Бургуэну, велела принести воды для ножной ванны, принимала ее минут десять, после чего легла в постель, но все обратили внимание, что она не спит и либо тихо молится, либо пребывает в размышлениях.

Обыкновенно после молитвы королева читала житие какого-нибудь святого или святой; она решила не нарушать обычай и после долгих колебаний для этого последнего раза попросила прочитать про самого великого грешника из них, именуемого святым разбойником,[44]44
  Имеется в виду тот из двух распятых вместе с Христом разбойников, который перед смертью уверовал. Евангелие, Лука, 23, 40–43.


[Закрыть]
смиренно промолвив:

– Каким бы великим грешником он ни был, все равно он менее грешен, чем я, и я хочу молить его в память о страстях Христовых смилостивиться надо мной в час моей смерти, как смилостивился над ним наш Спаситель.

Когда чтение было закончено, она велела принести все свои платки и самый красивый, из тонкого батиста с золотой каймой, выбрала, чтобы ей завтра завязали им глаза.

На рассвете, вспомнив, что жить ей осталось не больше двух часов, она встала и начала одеваться, но вскоре к ней в спальню вошел Бургуэн, который, опасаясь, как бы отсутствующие слуги не стали роптать на королеву, если вдруг они окажутся недовольны завещанием, и не обвинили находившихся в замке, что те уменьшили их долю в свою пользу, упросил Марию Стюарт всех собрать и прочесть вслух завещание, что она сочла весьма разумным и дала на это согласие.

Собрались все слуги, и королева прочла завещание, объявив, что это ее последняя нерушимая воля, написанная и подписанная ею собственноручно, и она просит всех присутствующих способствовать всеми имеющимися у них средствами исполнению ее без каких-либо упущений и изменений; ей это было обещано, и она вручила завещание Бургуэну, наказав отдать его герцогу де Гизу, которого она выбрала главным исполнителем, а также передала все наиболее важные бумаги и письма к королю; после этого она велела принести шкатулку с кошельками, о которых мы упоминали выше, открывала их один за другим и, прочитав на вложенной туда записке, кому он предназначен, вручала этому человеку, причем никто из получавших заранее не знал, сколько там денег. Сумма подарка менялась от двадцати до трехсот экю. К этим деньгам она прибавила семьсот фунтов для раздачи бедным: в Англии двести фунтов и пятьсот во Франции; кроме того, каждому из своей свиты она дала по два нобиля[45]45
  Нобиль – название старинной английской золотой монеты.


[Закрыть]
для раздачи милостыни по собственному усмотрению и, наконец, вручила пятьсот экю Бургуэну, чтобы он разделил их между всеми, когда настанет пора разъезжаться; таким образом были одарены деньгами двадцать семь человек.

Все это королева проделала с величайшим спокойствием и безмятежностью, никто не заметил никаких перемен в ее лице; впечатление было такое, словно она готовилась всего-навсего к путешествию или перемене жилья; затем Мария отпустила слуг и продолжила одевание, выбрав все самое лучшее и самое изысканное из своего гардероба.

Покончив с туалетом, королева прошла в переднюю, где стоял алтарь, у которого ее духовник, пока его не отделили от нее, служил мессу; окруженная слугами, она преклонила колени на ступенях алтаря и стала читать молитвы причастного канона, а потом вынула из золотого ларчика облатку, освященную папой Пием V, которую она хранила, чтобы причаститься ею перед смертью, попросила Бургуэна принять ее у него и заменить, поскольку он является самым старым из всех, священника: ведь старость священна; вот так она приняла святое причастие, несмотря на все старания не дать ей получить его.

Когда этот обряд был завершен, Бургуэн сказал королеве, что она забыла упомянуть в завещании трех человек, а именно м-ль Борегар, м-ль де Монбрен и духовника. Королева весьма удивилась своей непроизвольной забывчивости и, взяв завещание, на полях написала распоряжения относительно названных лиц, после чего вновь опустилась на колени и погрузилась в молитву, но очень скоро у нее заболели ноги, и она встала; Бургуэн принес ей немного хлеба и вина, она поела и выпила, а покончив с едой, протянула ему, как было у нее заведено, руку и поблагодарила за то, что он прислуживал ей при последней трапезе. Потом она опять преклонила колени и стала молиться.

Молитва длилась недолго: раздался стук в дверь; королева поняла, что за нею пришли, но поскольку она еще не кончила молитву, то попросила пришедших немножко подождать: через несколько минут она будет готова. Но графы Кент и Шрусбери, вспомнив, как она противилась и не желала предстать перед комиссией и обвинителями, приказали войти в переднюю, где они ожидали, нескольким вооруженным стражникам, чтобы в случае необходимости можно было применить силу, то есть если бы она сама отказалась добровольно выйти либо слуги стали защищать ее. Некоторые утверждают, будто лорды ворвались к ней в спальню, но это неправда. Они переступили порог ее спальни всего один раз, когда – и мы об этом рассказывали – пришли сообщить ей приговор.

Тем не менее они подождали несколько минут, как просила королева, а около восьми постучались снова, причем в этом им помогала и стража, но, к их удивлению, им тут же открыли, и они увидели, что королева стоит на коленях и молится; сэр Томас Эндру, бывший тогда шерифом графства Нортгемптон, вошел, держа в руке белый жезл, торжественно проследовал мимо коленопреклоненных и погруженных в молитву слуг и остановился позади королевы; он подождал несколько секунд, но поскольку Мария Стюарт, похоже, не видела его, объявил:

– Миледи, лорды прислали меня за вами.

Услышав эти слова, королева обернулась, прервала молитву и поднялась с колен.

– Идемте, – сказала она.

Бургуэн снял висевшее над алтарем распятие черного дерева с изваянным из слоновой кости Христом и спросил:

– Ваше величество, не угодно ли будет вам взять с собою этот крест?

– Спасибо, что напомнили, – ответила королева, – я как раз хотела взять его с собой, но едва не забыла.

Она вручила распятие Аннибалу Стюарту, своему лакею, чтобы тот подал ей его, когда она попросит, и, опираясь, так как у нее страшно болели ноги, на руку Бургуэна, направилась к выходу. Однако у дверей Бургуэн внезапно остановился и сказал:

– Вашему величеству известно, как мы все любим вас, и если бы ваше величество приказали нам умереть за вас, мы, не раздумывая, исполнили бы приказ, но я не в силах провожать ваше величество дальше. К тому же нельзя, чтобы все выглядело так, будто мы, которые обязаны защищать ваше величество до последней капли крови, предали вас и выдали этим подлым англичанам.

– Вы правы, Бургуэн, – согласилась королева, – притом в вашем возрасте и при вашей любви ко мне смотреть, как меня казнят, будет слишком тягостно для вас, и я хочу избавить вас от этого. Сэр, – обратилась она к шерифу, – позовите кого-нибудь, чтобы я могла на него опереться. Вы же видите, я не могу идти.

Шериф поклонился и дал знак двум стражникам, которых он укрыл за дверью на тот случай, если королева окажет сопротивление и придется применять силу, приблизиться и помочь королеве. После этого Мария Стюарт продолжала путь, предшествуемая и сопровождаемая рыдающими слугами. Но стража у вторых дверей остановила их, объявив, что далее им идти запрещено. Этот несправедливый запрет вызвал возмущение слуг; они кричали стражникам, что девятнадцать лет разделяли заключение с королевой и всюду сопровождали ее, что бесчеловечно лишать их госпожу в минуту смерти их помощи, а этот приказ, вне всяких сомнений, отдан только потому, что над нею хотят совершить какую-то гнусную жестокость и не желают, чтобы они были тому свидетелями. Возглавлявший слуг Бургуэн, видя, что ни угрозами, ни мольбами добиться ничего не удается, попросил позволения поговорить с лордами, но ему отказали в этом; слуги попытались прорваться силой, стражники стали их отгонять, нанося удары прикладами аркебуз, и тогда заговорила королева.

– Стыдно вам, – сказала она, – запрещать моим слугам проводить меня. Я начинаю верить, как и они, что вы задумали не просто казнить меня, но что у вас есть еще какие-то злые умыслы.

– Миледи, – объявил шериф, – вас могут проводить четверо ваших слуг, которых вы сами укажете, но не больше. Когда вы спуститесь вниз, за ними придут, и они присоединятся к вам.

– Как! – вскричала королева. – В этот час меня могут проводить всего четверо слуг?

– Так распорядились лорды, миледи, – объяснил шериф, – и я, к величайшему своему сожалению, ничего не могу сделать.

Королева приняла от Аннибала Стюарта распятие, в другую руку взяла молитвенник и платок и обратилась к слугам:

– Дети мои, к нашим страданиям добавляется еще одно. Воспримем же его по-христиански и принесем Господу и эту новую жертву.

После этих слов со всех сторон послышались всхлипывания и рыдания; слуги упали на колени; одни из них в отчаянии катались по земле и рвали на себе волосы, а другие целовали королеве руки, колени и даже край ее платья, просили прощения за все, в чем она могла бы их упрекнуть, именуя ее своей матерью. Но, сочтя, видимо, что сцена слишком затянулась, шериф сделал знак, солдаты затолкали слуг в комнату и заперли за ними двери.

На верхней площадке лестницы королеву ожидал Эндрю Мелвил, ее дворецкий, с которым ее уже давно разлучили; он получил дозволение в последний раз свидеться с нею перед казнью. Королева, ускорив шаг, приблизилась к нему и опустилась перед ним на колени, желая получить благословение, каковое он со слезами на глазах и дал ей.

– Мелвил, – сказала королева, не поднимаясь с колен и впервые в жизни обращаясь к нему на «ты», – ты был добрым слугой мне, будь таким же добрым слугой и моему сыну. Сразу же после моей смерти отправляйся к нему и во всех подробностях расскажи о ней. Передай, что я желаю ему всяческого благоденствия и молю Бога, чтобы тот ниспослал на него Духа Святого.

– Ваше величество, это самое печальное поручение, какое только может быть дано человеку, но я в точности исполню его.

– Мелвил, что ты говоришь! – воскликнула королева. – Да может ли быть лучше весть, чем та, которую ты принесешь, что я избавилась от всех земных скорбей? Скажи ему, что он должен радоваться, так как невзгодам Марии Стюарт настал конец, скажи, что я умерла католичкой, твердой в своей религии, шотландкой и француженкой и что я простила тех, кто послал меня на смерть. Скажи, что я всегда желала объединения Англии и Шотландии, а в конце скажи, что я не совершила ничего, что могло бы нанести ущерб королевству и пойти во вред ему как королю и суверенному государю. А теперь прощай, мой добрый Мелвил, до встречи на небесах.

После чего, опершись на руку старика, лицо которого было залито слезами, она сошла по лестнице; внизу ее ожидали оба графа, сэр Генри Талбет, сын графа Шрусбери, сэр Эймиас Полет, сэр Драджен Друри, сэр Роберт Бил и множество местных дворян; подойдя к ним, королева без высокомерия, но и без униженности посетовала, что ее слугам запрещено сопровождать ее, и попросила дать им такое разрешение. Лорды отошли и стали совещаться, и через некоторое время граф Кент сообщил королеве, что число слуг увеличено до шести, и осведомился, кого бы она хотела назвать. Из мужчин королева назвала Бургуэна, Горжона, Жерве и Дидье, а из женщин Энн Кеннеди и Элспет Керл, которых всегда отличала среди прочих, хотя последняя и была дочерью предавшего ее секретаря. Но возникло новое затруднение: графы заявили, что разрешение не распространяется на женщин, так как женщины не привыкли присутствовать при подобных зрелищах, в таких случаях они обыкновенно возбуждают сумятицу воплями и причитаниями, а когда падает голова, они рвутся на эшафот, чтобы омочить свои платки в крови, что совершенно недопустимо.

– Милорды, – заявила королева, – я отвечаю за своих слуг и обещаю, что они воздержатся от действий, которых опасаются ваши милости. Ах, несчастные! Они были бы так счастливы, если бы смогли попрощаться со мной. Я уверена, что ваша повелительница, будучи девственницей и королевой, должна понимать, что такое честь женщины, и не давала вам столь строгих указаний, чтобы вы не посмели исполнить эту мою совершенно незначительную просьбу. И притом, – заметила она, – должно бы иметь в виду и мой сан, ведь как-никак я – кузина вашей королевы, внучка Генриха Седьмого, вдовствующая королева Франции и помазанная королева Шотландии.

Лорды снова отошли в сторону и после недолгого совещания разрешили королеве то, что она просила. Два стражника тут же отправились за названными ею слугами.

Королева же, поддерживаемая двумя дворянами из службы сэра Эймиаса Полета, вступила в большой зал; впереди нее шествовал шериф, за нею следовали графы и дворяне, а Эндрю Мелвил нес ее шлейф. Ее наряд, который она выбирала, как мы упоминали, с величайшей заботливостью, состоял из чепца тончайшего батиста, отделанного кружевами, с кружевной же вуалью, откинутой назад и ниспадающей чуть ли не до земли; черного плаща из тисненого атласа на подкладке из черной же тафты, отделанного спереди собольим мехом, с длинным шлейфом и длинными, до пола, рукавами; у него были черные пуговицы из агата в форме желудей в обрамлении из жемчужин и стоячий, по итальянской моде, воротник; платье было из черного узорчатого атласа, а под него она надела зашнуровывающийся сзади корсет пунцового шелка, отделанный бархатом того же цвета; на груди у нее висел на цепочке из сандалового дерева золотой крест, а с пояса свисали две нитки четок; в таком виде она вступила в зал, где был воздвигнут эшафот.

Он представлял собой дощатый помост высотой примерно в два фута, а в ширину и в длину около двенадцати; по всем четырем сторонам эшафот был огорожен барьером и покрыт черным сукном; на нем находились небольшая скамья, подушка, чтобы преклонить колени, и плаха, также покрытая черным сукном. Когда, поднявшись по двум ступенькам, королева взошла на него, к ней приблизился палач, опустился на одно колено и попросил прощения за то, что вынужден исполнить свои обязанности; при этом он прятал за спиной топор, но так неловко, что Мария Стюарт увидела его и воскликнула:

– Ах! Я предпочла бы, чтобы голову мне отрубили мечом, как это делают во Франции!

– Не моя вина, что последнее желание вашего величества не может быть исполнено, – ответил ей палач. – Меня не предупредили, и я не взял с собой меч, а здесь сумел найти только топор, так что придется воспользоваться им. Но это не помешает вашему величеству простить меня?

– Прощаю вас, друг мой, – сказала Мария Стюарт, – и в доказательство вот вам моя рука, можете поцеловать ее.

Приложившись к ее руке, палач поднялся и придвинул скамейку. Мария села, по левую ее руку встали граф Кент и граф Шрусбери, перед ней шериф и палач, Эймиас Полет позади, а за барьерами вокруг эшафота теснились дворяне и рыцари числом не менее двухсот пятидесяти; Роберт Бил во второй раз огласил приговор, едва он начал его читать, в зал вошли шестеро слуг Марии Стюарт; мужчины встали на скамью возле стены, а женщины опустились на колени рядом с нею; вместе со слугами в зал проскользнул маленький спаниель, любимая собачка королевы, и, чтобы его не прогнали, лег у ног хозяйки.

Королева слушала не слишком внимательно, словно ее занимали другие мысли; лицо при этом у нее было довольно спокойное и даже радостное, как будто ей читают указ о помиловании, а не смертный приговор; закончив, Бил громко крикнул: «Боже, храни королеву Елизавету!» – но крик его никто не подхватил, а Мария Стюарт осенила себя знаком креста, встала, причем лицо ее ничуть не переменилось и казалось даже прекрасней, чем обычно, и молвила:

– Милорды, я по рождению королева, суверенная государыня, и на меня не распространяются ваши законы, притом я ближайшая родственница королевы Англии и ее законная наследница. Я долго была узницей в этой стране и претерпела множество невзгод и зол, которых никто не имел права мне причинять, а сейчас в довершение всех моих бед я утрачу жизнь. Что ж, милорды, будьте свидетелями, что я умираю католичкой и благодарю Бога за то, что он позволил мне погибнуть за его святую веру. И еще заявляю – сегодня, как и всегда, публично, как и с глазу на глаз, – что никогда не вступала в заговоры, не замышляла и не желала смерти королевы и не участвовала ни в чем, что было бы направлено против ее особы. Напротив, я всегда любила ее и предлагала ей приемлемые и разумные условия, дабы прекратить смятение в королевстве и освободить меня из заключения, но ни разу, и вам, милорды, прекрасно это известно, не была удостоена чести получить от нее ответ. Наконец, мои враги добились своей цели, каковая состоит в том, чтобы убить меня. Тем не менее я прощаю их, как прощаю всех, кто когда-либо злоумышлял против меня. После моей смерти станет известно, кто все это задумал и кто исполнял. Я же умираю, никого не обвиняя из боязни, как бы Господь не услышал меня и не отомстил.

То ли опасаясь, что эта речь королевы расположит собравшихся в ее пользу, то ли сочтя, что казнь слишком затягивается, на помост взошел декан из Питерборо и, опершись на барьер, обратился к Марии Стюарт:

– Миледи, моя августейшая повелительница прислала меня к вам…

Но едва он заговорил, Мария повернулась к нему и бросила:

– Сударь, нам не о чем с вами говорить. Я не желаю слушать вас и прошу удалиться.

– Миледи, – не отступался декан, несмотря на столь ясно и решительно высказанное нежелание иметь с ним дело, – у вас осталось так мало времени. Перемените же решение, отрекитесь от своих заблуждений и перенесите все упования только на Иисуса Христа, дабы он даровал вам спасение.

– Все ваши слова бесполезны, и вы ничего не добьетесь, – отвечала королева. – Прошу вас, замолчите и дайте мне спокойно умереть.

Видя, что декан не унимается, она пересела на скамье, повернувшись к нему спиной; он же, обойдя вокруг, снова встал перед нею, однако, как только он заговорил, она снова пересела и опять оказалась к нему спиной. Тогда в разговор вступил граф Шрусбери.

– Миледи, – сказал он, – я поистине в отчаянии, что вы столь закоренели в папистских безумствах. Позвольте хотя бы нам помолиться за вас.

– Коль вы хотите помолиться за меня, милорд, – отвечала королева, – то я могу лишь поблагодарить вас за столь добрые намерения, однако присоединиться к вашим молитвам не могу: мы ведь разной веры.

Тогда граф позвал к себе декана, и пока сидящая на скамье королева молилась шепотом, он, опустившись на колени на ступеньке, ведущей на эшафот, принялся во весь голос читать молитвы, которые повторяли все собравшиеся, кроме слуг Марии Стюарт, молившихся вместе с нею. Через некоторое время королева, держащая в одной руке распятие, а в другой молитвенник и имеющая на груди изображение Agnus Dei,[46]46
  Агнец Божий(лат.) – освященное изображение агнца (ягненкa), символ Христа.


[Закрыть]
встала со скамьи, опустилась на колени и, перейдя с латыни на английский, чтобы все могли ее понять, стала молиться за удрученную церковь Христову, за прекращение преследований католиков и за счастливое царствование своего сына; затем она с пламенной верой возгласила, что надеется на вечное спасение заступничеством Иисуса Христа, у подножия креста которого она прольет свою кровь.

Этого граф Кент не смог уже вынести и вмешался без всякого почтения к святости момента:

– Миледи, храните Иисуса Христа в сердце и отриньте все папистские глупости и бредни.

Но она, не слушая его, продолжала молить святых заступиться за нее перед Господом, после чего, поцеловав распятие, воскликнула:

– Господи! Господи! Прими меня в свои объятия, что ты раскрыл на кресте, и отпусти мне все мои грехи!

Когда же она вновь села на скамью, граф Кент осведомился, не желает ли она сделать какое-либо признание; она ответила, что ни в чем не повинна и потому признаться в чем-либо означало бы оболгать себя.

– В таком случае, миледи, приготовьтесь, – сказал граф.

К королеве подошел палач, чтобы раздеть ее, но она встала и сказала ему:

– Друг мой, позвольте я это сделаю сама, я лучше вас знаю, как это сделать, тем паче что я не привыкла, чтобы меня раздевали перед таким скоплением народа да еще при помощи таких горничных.

Она позвала помочь ей Энн Кеннеди и Элспет Керл и начала вытаскивать булавки из чепца; женщины, пришедшие оказать последнюю услугу своей госпоже, не удержались и зарыдали, и тогда она обратилась к ним по-французски:

– Не плачьте, я ведь поручилась за вас.

Сказав это, она осенила обеих знаком креста, поцеловала в лоб и попросила молиться за нее.

Королева, начав сама раздеваться, как она привыкла делать перед отходом ко сну, первым делом сняла золотой крест и хотела отдать его Энн, сказав палачу:

– Мой друг, я знаю: все, что на мне, принадлежит вам, но этот крест вам ни к чему, позвольте мне подарить его мадмуазель, а она заплатит вам двойную цену за него.

Но палач, даже не дав ей договорить, вырвал у нее крест, заявив:

– По закону он мой.

Королева, ничуть не опешив от подобной грубости, продолжала снимать с себя одежды, пока не осталась в корсете и нижней юбке.

После этого она вновь села на скамью, и Энн Кеннеди, достав из кармана батистовый платок с отделкой золотым шитьем, выбранный накануне королевой, завязала ей глаза, что весьма удивило графов, лордов и дворян, поскольку в Англии это было не принято; думая, что ей отрубят голову на французский манер, Мария Стюарт села на скамейку, выпрямилась и вытянула шею, чтобы палачу было удобней, но тот, растерявшись, стоял с топором в руках и не знал, что делать; наконец его подручный взял королеву за голову и начал ее тянуть на себя, вынудив опуститься на колени. Мария, догадавшись, чего от нее хотят, нащупала плаху и положила на нее голову, а под подбородок подложила обе руки, из которых не выпускала молитвенник и распятие, чтобы иметь возможность молиться до самого последнего мгновения, однако подручный палача оттуда ее руки вытащил, опасаясь, как бы их не отрубили вместе с головой. Когда королева произнесла «In manus tuas, Domine»,[47]47
  В руки твои, Господи (лат.).


[Закрыть]
палач поднял топор, а был это обычный топор, каким пользуются дровосеки, и нанес удар, но он пришелся выше, по черепу, и, хотя был так силен, что молитвенник и распятие выпали из рук Марии, но голову не отделил. Однако удар оглушил королеву, и это дало палачу возможность повторить его, но и на этот раз ему не удалось отрубить голову. Только с третьей попытки он сумел перерубить шею.

Палач поднял отрубленную голову и, показывая ее присутствующим, произнес:

– Боже, храни королеву Елизавету!

– И да погибнут так же все враги ее величества! – вторя ему, крикнул декан из Питерборо.

– Аминь! – заключил граф Кент, но ничей голос не присоединился к нему: все находившиеся в зале плакали.

И вдруг в руках у палача остался только парик, и все увидели, что волосы у королевы коротко острижены и седые, как у семидесятилетней старухи, а лицо ее так изменила агония, что оно стало совершенно неузнаваемым. У всех исторгся вопль, ибо им явилось ужасное зрелище: глаза королевы оставались открыты, а губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать, и это судорожное движение губ отрубленной головы не прекращалось еще с четверть часа.

Слуги Марии Стюарт устремились к эшафоту и подняли драгоценные реликвии – распятие и молитвенник. Энн Кеннеди вспомнила про спаниеля, который прижимался к ногам своей хозяйки, и стала осматриваться, ища его, но тщетно. Собачка исчезла.

Подручный палача, который в это время снимал с ног королевы подвязки голубого атласа с серебряным шитьем, обнаружил спрятавшегося под юбку спаниеля и вытащил его. Но едва подручный отпустил песика, как тот лег между шеей и отрубленной головой, которую палач положил рядом с телом. Песик перепачкался в крови, скулил, лаял, но Энн взяла его на руки, так как был отдан приказ всем покинуть зал. Бургуэн и Жерве задержались и попросили у сэра Эймиаса Полета позволения взять сердце Марии Стюарт, чтобы отвезти его, как они ей обещали, во Францию, однако им было весьма грубо отказано, а стражники вытолкали их из зала; в нем за запертыми дверями остались только труп и палач.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю