Текст книги "Виконт де Бражелон или Десять лет спустя (3 тома) Ил. Ж.Боже"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 131 страниц) [доступный отрывок для чтения: 53 страниц]

Глава 12
РЕВНОСТЬ Г-НА ДЕ ЛОРРЕНА

Герцог Орлеанский вскрикнул от удовольствия, увидев шевалье де Лоррена.

– Ах, как я рад! – сказал он. – Какими судьбами? Все говорили, что вы пропали.

– Да, ваше высочество.

– Что же это, каприз?

– Каприз? Смею ли я капризничать, находясь рядом с вашим высочеством?

Глубокое уважение…

– Ну хорошо, уважение мы отложим в сторону, ты каждый день доказываешь обратное. Я тебя прощаю. Почему ты исчез?

– Потому что я не был нужен вашему высочеству.

– Как так?

– Около вашего высочества столько людей более интересных, чем я. Я чувствовал, что не в силах тягаться с ними. И я удалился.

– Во всем этом нет ни капли здравого смысла. Что это за люди, с которыми ты не хотел тягаться? Гиш?

– Я никого не называю.

– Но ведь это же глупости! Чем тебе мешает Гиш?

– Я не говорю этого, ваше высочество. Не принуждайте меня. Вы знаете, что Гиш мой хороший друг.

– Тогда кто же?

Шевалье прекрасно знал, что любопытство усиливается, как жажда, когда у человека отнимают протянутый стакан.

– Нет, я хочу знать, почему ты пропал.

– Я заметил, что стесняю…

– Кого?

– Принцессу.

– Как так? – спросил удивленный герцог.

– Очень просто. Быть может, ее высочество испытывает что-то вроде ревности, видя расположение, какое вы изволите мне выказывать.

– Она дала тебе понять это?

– Ваше высочество, с некоторого времени принцесса не обращается ко мне ни с единым словом.

– С какого времени?

– С тех пор, как господин де Гиш нравится ей больше, чем я, и она стала его принимать во всякое время.

Герцог покраснел.

– Во всякое время… Что вы сказали, шевалье? – строго произнес он.

– Вот видите, ваше высочество, я уже навлек на себя ваше неудовольствие. Я так и знал.

– Дело не в неудовольствии, – вы употребляете странные выражения. В чем же принцесса выказывает предпочтение Гишу перед вами?

– Я умолкаю, – ответил шевалье с церемонным поклоном.

– Напротив, я настаиваю на том, чтобы вы говорили. Если вы из-за этого удалились, значит, вы очень ревнивы?

– Кто любит, тот всегда ревнив, ваше высочество. Разве вы сами не изволите ревновать ее высочество? Разве ваше высочество не омрачились бы, если бы постоянно видели около принцессы кого-нибудь, к кому она выказывает явное благоволение? А ведь дружба такое же чувство, как и любовь.

Ваше высочество иногда оказывали мне величайшую честь, называя меня своим другом.

– Да, да… Но вот опять двусмысленность. Знаете, шевалье, вы не мастер разговаривать.

– Какая двусмысленность, ваше высочество?

– Вы сказали: выказывает явное благоволение… Что вы подразумеваете под благоволением?

– Ровно ничего особенного, ваше высочество, – сказал кавалер самым благодушным тоном. – Ну, например, когда муж видит, что жена приглашает к себе какого-нибудь мужчину предпочтительно перед другими; когда этот мужчина всегда находится у ее изголовья или у дверцы ее кареты; когда нога этого мужчины вечно по соседству с платьем этой женщины; когда они оба то и дело оказываются рядом, хотя по ходу разговора этого совсем ненужно; когда букет женщины оказывается одинакового цвета с лентами мужчины; когда они вместе занимаются музыкой, садятся рядом за ужин; когда при появлении мужа разговор прерывается; когда человек, за неделю перед тем совершенно равнодушный к мужу, внезапно оказывается самым лучшим его другом… тогда…

– Тогда… Договаривай же!

– Тогда, ваше высочество, мне кажется, муж вправе ревновать. Но ведь эти мелочи не имеют никакого отношения к нашему разговору.

Принц, видимо, волновался и испытывал внутреннюю борьбу; наконец он произнес:

– Но вы все-таки не объяснили мне, почему вы сбежали. Вы сейчас мне заявили, что боялись стеснить, да еще прибавили, что заметили со стороны принцессы пристрастие к обществу де Гиша.

– Ваше высочество, этого я не говорил!

– Нет, сказали.

– Если сказал, то потому, что не видел тут ничего особенного.

– Однако что-то вы все-таки в этом видели?

– Ваше высочество, вы ставите меня в затруднительное положение.

– Нужды нет, продолжайте. Если ваши слова – правда, зачем вам смущаться?

– Сам я всегда говорю правду, ваше высочество, но я колеблюсь, когда приходится повторять то, что говорят другие.

– Повторять? Значит, что-то говорят?

– Признаюсь, это так.

– Кто же?

Шавинье изобразил негодование.

– Ваше высочество, – сказал он, – вы подвергаете меня настоящему допросу, обращаясь со мною, как с подсудимым… А между тем всякий достойный дворянин старается забыть слухи, которые долетают до его ушей. Ваше высочество требуете, чтобы я превратил пустую болтовню в целое событие.

– Однако, – вскричал с досадою принц, – ведь вы же сбежали именно из-за этих слухов!

– Я должен сказать правду. Мне говорили, что господин де Гиш постоянно находится в обществе принцессы, вот и все; повторяю, самое невинное и совершенно позволительное развлечение. Не будьте несправедливы, ваше высочество, не впадайте в крайность, не преувеличивайте. Вас это не касается.

– Как! Меня не касаются слухи о постоянных посещениях моей жены Гишем?..

– Нет, ваше высочество, нет. И то, что я говорю нам, я сказал бы самому де Гишу – до такой степени считаю невинными его ухаживания за принцессой… я сказал бы это ей самой. Однако, вы понимаете, чего я боюсь?

Я боюсь прослыть ревнивцем по обязанности, в силу вашей благосклонности ко мне, в то время как я ревнивец из дружбы к вам. Я знаю вашу слабость, знаю, что, когда вы любите, вы знать ничего не хотите, кроме вашей любви. Вы любите принцессу, да и можно ли не любить ее? Посмотрите же, в каком безвыходном положении я очутился. Принцесса избрала среди ваших друзей самого красивого и привлекательного; она так сумела повлиять на вас в его пользу, что вы стали пренебрегать всеми другими. А ваше пренебрежение – смерть для меня; с меня довольно немилости ее высочества.

Вот поэтому-то, ваше высочество, я и решил уступить место фавориту, счастью которого я завидую, хотя питаю к нему прежнюю искреннюю дружбу и восхищение. Скажите, можно ли возразить против этого рассуждения? Разве мое поведение нельзя назвать поведением доброго друга?

Принц взялся за голову и стал ерошить волосы. Молчание длилось довольно долго, так что шевалье мог оценить действие своих ораторских приемов. Наконец принц сказал:

– Ну, слушай, говори все, будь откровенен. Ты знаешь, я уже заметил кое-что в этом роде со стороны этого сумасброда Бекингэма.

– Ваше высочество, не обвиняйте принцессу, иначе я покину вас. Как!

Неужели вы ее подозреваете?

– Нет, нет, шевалье, я ни в чем не подозреваю мою жену. Но все-таки… я вижу… сопоставляю…

– Бекингэм был просто сумасшедший.

– Сумасшедший, на поведение которого ты мне открыл глаза.

– Нет, нет, – с живостью перебил шевалье, – не я открыл вам глаза, а де Гиш. Не надо смешивать.

И он разразился язвительным смехом, напоминавшим шипение змеи.

– Ну да, ты сказал только несколько слов. Гиш проявил больше рвения.

– Еще бы, я думаю! – продолжал шевалье тем же тоном. – Он отстаивал святость алтаря и домашнего очага.

– Что такое? – грозно произнес принц, возмущенный этой насмешкой.

– Конечно. Разве господину де Гишу не принадлежит первое место в вашей свите?

– Словом, – сказал, несколько успокоившись, принц, – эта страсть Бекингэма была замечена?

– Разумеется!

– Ну, хорошо! А страсть господина де Гиша тоже все видят?

– Ваше высочество, вы опять изволите ошибаться: никто не говорит о том, что господин де Гиш пылает страстью.

– Ну хорошо, хорошо!

– Вы видите сами, ваше высочество, что было бы во сто раз лучше оставить меня в моем уединении, чем раздувать нелепые подозрения, которые принцесса будет вправе считать преступными.

– Что же надо делать, по-твоему?

– Не надо обращать ни малейшего внимания на общество этих новых эпикурейцев, тогда все слухи постепенно затихнут.

– Посмотрим, посмотрим.

– О, времени у нас довольно, опасность не велика! Главное для меня не потерять вашей дружбы. Больше мне и думать не о чем.

Принц покачал головой, точно хотел сказать: тебе не о чем, а у меня забот по горло.

Подошел час обеда, и принц послал за принцессой. Ему принесли ответ, что ее высочество не выйдет к парадному столу, а будет обедать у себя.

– Это моя вина, – сказал принц. – Я проявил себя ревнивцем, и теперь на меня за это дуются.

– Пообедаем одни, – сказал шевалье со вздохом. – Жаль Гиша.

– О, Гиш не будет долго сердиться, он добрый!

– Ваше высочество, – вдруг заговорил шевалье, – мне пришла в голову хорошая мысль. Во время нашего разговора я, кажется, расстроил ваше высочество. Значит, я должен и уладить все… Я пойду отыщу графа и приведу его.

– Какая у тебя добрая душа, шевалье.

– Вы так сказали, будто это очень удивило вас.

– Черт побери! Как ты злопамятен!

– Может быть; по крайней мере, признайтесь, я умею заглаживать причиненное мной зло.

– Да, признаю.

– Ваше высочество, благоволите подождать меня несколько минут.

– Хорошо, ступай… Я пока примерю свои новые костюмы.

Шевалье ушел, созвал слуг и отдал им приказания. Они разошлись кто куда; остался один только камердинер.

– Поди, узнай сейчас же, – сказал он ему, – не у принцессы ли господин де Гиш. Можешь ты это сделать?

– Очень легко, ваша милость. Я спрошу у Маликорна, а он узнает от мадемуазель Монтале. Только не стоит спрашивать, вся прислуга господина де Гиша разошлась, а с нею вместе, наверное, ушел и он сам.

– Все-таки разузнай получше.

Не прошло и десяти минут, как камердинер вернулся. Он с таинственным видом вызвал своего господина на черную лестницу и провел в какую-то каморку с окном в сад.

– Что такое? В чем дело? – спросил шевалье. – Зачем такие предосторожности?

– Взгляните под тот каштан.

– Ну?.. Ах, боже мой, это Маникан… Чего же он ждет?

– Сейчас увидите. Минуточку терпения… Теперь видите?

– Я вижу… одного, двух… четырех музыкантов с инструментами, а за ними самого де Гиша. Что он тут делает?

– Он ждет, чтобы открыли дверь на фрейлинскую лестницу. Тогда он поднимется к принцессе, и у нее за обедом будет новая музыка.

– А ведь это прекрасно, то, что ты говоришь.

– Вы так считаете, ваша милость?

– Тебе это сказал господин Маликорн?

– Он самый.

– Значит, он тебя любит?

– Он любит его высочество принца.

– Ради чего же?

– Он хочет поступить на службу к принцу.

– Черт возьми, придется взять его. Интересно, сколько же он дал тебе за это?

– Это секрет, но его можно продать, ваша милость.

– Я тебе плачу за него сто пистолей. Держи!

– Благодарю, ваша милость! Смотрите. Дверь отворяется, женщина впускает музыкантов…

– Это Монтале?

– Тише, сударь, не произносите громко этого имени. Назвать Монтале все равно что назвать Маликорна. Не поладили с одним, не поладите с другой.

– Хорошо. Я ничего не видел.

– А я ничего не получал, – сказал камердинер, пряча кошелек.

Удостоверившись, что де Гиш вошел к принцессе, шевалье вернулся к принцу, который успел великолепно нарядиться и весь сиял.

– Говорят, – вскричал шевалье, – что король избрал солнце своей эмблемой; по совести, ваше высочество, эта эмблема больше подходит вам.

– Ну что же Гиш? – спросил он.

– Не найден! Бежал, испарился. Ваша утренняя выходка напугала его.

Его нигде нет.

– Черт возьми, этот пустоголовый способен, пожалуй, взять лошадей да и укатить в свое поместье. Бедный малый! Ну да ничего, мы вызовем его обратно. Давай обедать.

– Погодите, ваше высочество, сегодня уж такой день, что мне приходят в голову разные счастливые мысли. И вот теперь у меня новая мысль.

– Какая?

– Ваше высочество, принцесса на вас сердиться, и она права. Вам надо чем-нибудь порадовать ее. Ступайте к ней обедать.

– О, ведь это могут принять за слабость!

– Какая же это слабость, это доброта! Принцесса томится, роняет слезы в тарелку. У нее красные глаза. А мужу не следует доводить до слез жену.

Идите же, ваше высочество, идите!

– Да ведь я велел подать обедать сюда.

– Полноте, полноте, ваше высочество! Мы тут умрем со скуки. У меня сердце не на месте, как вспомню, что принцесса там одна. Да и вам будет не по себе, хоть вы и напускаете на себя суровость. Возьмите и меня с собой; это будет прелестно. Ручаюсь, что мы повеселимся. Ведь вы провинилась сегодня утром.

– Шевалье, шевалье! Ты даешь мне дурной совет!

– Я даю вам хороший совет. Притом же вы сейчас неотразимы: вам так идет ваше лиловое платье с золотым шитьем. Ваша внешность поразит принцессу больше, чем ваш поступок. Вы очаруете принцессу. Решайтесь же, ваше высочество.

– Ты меня убедил, идем.

И принц направился с шевалье на половину принцессы. Шевалье успел шепнуть на ухо лакею:

– Поставь людей у запасного выхода! Чтобы никто не мог удрать! Живо!

И за спиной герцога он вошел в переднюю покоев принцессы.

Лакеи хотели было доложить об их прибытии, но шевалье, улыбаясь, сказал:

– Не докладывайте. Его высочество хочет сделать сюрприз.

Глава 13
ПРИНЦ РЕВНУЕТ К ДЕ ГИШУ

Принц шумно распахнул двери, как человек, входящий с самыми добрыми намерениями, не сомневающийся, что доставит удовольствие, или как ревнивец, рассчитывающий застать врасплох.

Принцесса, покоренная звуками музыки, бросила начатый обед и танцевала, забыв обо всем.

Ее кавалером был де Гиш. Он стоял на одном колене, подняв руки и полузакрыв глаза, как испанские танцоры, с горящим взглядом и ласкающими жестами. Принцесса порхала вокруг него, улыбающаяся, соблазнительная.

Монтале восхищалась. Лавальер, сидя в уголке, мечтательно смотрела на танцующих.

Невозможно описать, какое действие произвело на этих счастливых людей появление принца. И так же трудно описать, как подействовал на Филиппа вид этих счастливых людей.

Граф де Гиш не в силах был встать. Принцесса замерла, не докончив па, не способная вымолвить ни слова. А шевалье де Лоррен, прислонившись к косяку, спокойно улыбался, как человек, испытывающий самое простодушное восхищение.

Бледность принца, судорожные подергивания его рук и ног прежде всего поразили присутствующих. Звуки музыки сменились глубокой тишиной.

Воспользовавшись всеобщим молчанием, шевалье де Лоррен почтительно приветствовал принцессу и де Гиша, стараясь соединить их в этом приветствии как хозяев.

Принц, подойдя к ним, хрипло проговорил:

– Очень рад, очень рад. Я шел сюда, думая застать вас больною и грустною, а застал в разгаре удовольствий. Отрадно видеть. Кажется, мой дом самый веселый дом на свете.

Потом, повернувшись к де Гишу, он прибавил:

– Я не знал, что вы такой прекрасный танцор, граф.

Потом, снова обратившись к жене, продолжал:

– Будьте любезнее со мной. Когда у вас устраивается такое веселье, приглашайте и меня… А то я совсем заброшен.

Де Гиш успел вполне овладеть собою и с врожденной гордостью, которая так шла ему, произнес:

– Ваше высочество, вы хорошо знаете, что моя жизнь в вашем распоряжении. Когда потребуется отдать ее, я готов. А сегодня нужно только танцевать под пенье скрипки, и я танцую.

– И вы правы, – холодно сказал принц. – А вы не замечаете, принцесса, что ваши дамы похищают у меня друзей. Ведь господин де Гиш не ваш друг, сударыня, а мой. Если вы хотите обедать без меня, у вас есть ваши дамы.

Зато, когда я обедаю один, при мне должны быть мои кавалеры; не обирайте меня совсем.

Принцесса почувствовала и упрек и урок. Она вся покраснела.

– Ваше высочество, – возразила она, – до приезда во Францию я не знала, что принцессы занимают там такое же положение, как женщины в Турции.

Я не знала, что здесь запрещено видеть мужчин. Но если такова ваша воля, я буду ей покоряться. Может быть, вы пожелаете загородить мои окна железными решетками, так, пожалуйста, не стесняйтесь.

Эта реплика, вызвавшая улыбку у Монтале и де Гиша, снова наполнила гневом сердце принца.

– Очень мило, – проговорил он, едва сдерживаясь. – Как почтительно со мной обращаются в моем собственном доме!

– Ваше высочество, ваше высочество, – шепнул шевалье на ухо принцу так, чтобы все видели, что он его успокаивает.

– Пойдем! – ответил ему принц, так резко повернувшись, что чуть не толкнул принцессу.

Шевалье последовал за ним в его кабинет, где принц, бросившись на стул, дал полную волю своей ярости.

Шевалье поднял глаза к небу, сложил руки и не произносил ни слова.

– Твое мнение? – спросил принц.

– О, ваше высочество, положение очень серьезное.

– Это ужасно! Такая жизнь не может больше продолжаться.

– Что за несчастье, в самом деле! – воскликнул шевалье. – А мы-то надеялись, что после отъезда этого шального Бекингэма все будет спокойно.

– А стало еще хуже!

– Этого я не говорю, ваше высочество.

– Ты не говоришь, но я говорю. Бекингэм никогда не осмелился бы сделать и четверти того, что мы видели.

– Чего же именно?..

– Да как же! Спрятаться для того, чтобы танцевать, прикинуться больной, чтобы наедине пообедать с ним!

– Нет, нет, ваше высочество!

– Да, да! – восклицал принц, подзадоривая сам себя, как капризный ребенок. – Только я не намерен это терпеть.

– Ваше высочество, выйдет скандал…

– Э, черт возьми! Со мною не стесняются, а я должен стесняться? Подожди меня, шевалье, я сейчас.

Принц скрылся в соседней комнате и спросил у слуги, вернулась ли из капеллы королева-мать.

Анна Австрийская была счастлива. В ее семье царило согласие, народ был в восторге от молодою короля, государственные доходы увеличивались, внешний мир был обеспечен, – словом, все сулило ей спокойное будущее.

Иногда она упрекала себя при воспоминании о бедном юноше, которого она приняла, как мать, и прогнала, как мачеха.

Неожиданно к ней вошел герцог Орлеанский.

– Матушка, – вскричал он, закрывая за собой дверь, – так не может продолжаться!

Анна Австрийская Подняла на него свои прекрасные глаза и вздохнула.

– О чем вы говорите?

– О принцессе.

– Верно, этот сумасшедший Бекингэм прислал ей какое-нибудь прощальное письмо?

– Ах нет, матушка, дело вовсе не в Бекингэме. Принцесса уже нашла ему заместителя.

– Филипп, что вы говорите? Ваши слова крайне легкомысленны.

– Разве вы не заметили, что господин де Гиш то и дело бывает у нее, что он постоянно с ней?

Королева всплеснула руками и расхохоталась.

– Филипп, – сказала она, – вы положительно больны.

– От этого мне не легче, матушка, я очень страдаю.

– И вы требуете, чтобы вас лечили от болезни, которая существует только в вашем воображении? Вы желали бы, ревнивец, чтобы вас поддержали, одобрили ваше поведение, хотя ваша ревность не имеет никаких оснований.

– Ну вот, теперь вы начинаете говорить про этого то же самое, что говорили про того.

– Да ведь и вы, сын мой, – сухо проговорила королева, – ведете себя по отношению к этому совершенно так же, как и по отношению к тому.

Немного задетый, принц поклонился.

– Но если я вам приведу факты, вы поверите?

– Сын мой, во всем прочем, кроме ревности, я поверила бы вам без всякой ссылки на факты, но в отношении ревности я этого не обещаю.

– Значит, я понимаю ваши слова так, что ваше величество приказывает мне молчать и забыть обо всем.

– Никоим образом, вы мой сын, и мой материнский долг – быть к вам снисходительной.

– Ах, доведите до конца свою мысль: вы должны быть снисходительны ко мне как к безумцу.

– Не преувеличивайте, Филипп, и берегитесь представить свою жену как существо испорченное.

– Но факты!

– Я слушаю.

– Сегодня утром в десять часов у принцессы играла музыка.

– Невинная вещь.

– Господин де Гиш разговаривал с него наедине…

Да, я и забыл вам сказать, что последнюю неделю он следует за нею, как тень.

– Друг мой, если бы они делали что-нибудь дурное, они бы прятались.

– Прекрасно! – вскричал герцог. – Я только и ждал, чтобы вы это сказали. Запомните же хорошенько. Сегодня утром, повторяю, я захватил их врасплох и совершенно ясно выразил им свое неудовольствие.

– И будьте уверены, что этого достаточно, а может быть, вы даже переусердствовали в своем неудовольствии. Эти молодые женщины обидчивы. Упрекнуть их в ошибке, которую они не совершали, иногда все равно, что сказать, что они могли бы ее сделать.

– Хорошо, хорошо, подождите. Запомните, что вы сказали, матушка: «сегодняшнего урока достаточно, и если бы они делали что-нибудь дурное, то прятались бы».

– Да, я это запомню.

– Ну так вот, раскаиваясь, что утром я погорячился, и воображая, что Гиш дуется и сидит у себя, я отправился к принцессе. Угадайте же, что я там застал? Снова музыку, танцы и де Гиша. Его там прятали.

Анна Австрийская нахмурила брови.

– Это нехорошо, – заметила она. – Что же сказала принцесса?

– Ничего.

– А Гиш?

– Тоже… Впрочем, нет… Он пробормотал какую-то дерзость…

– Какой же вы сделали вывод, Филипп?

– Что я одурачен, что Бекингэм был только ширмой, а настоящий герой Гиш.

Анна пожала плечами.

– А дальше?

– Я хочу удалить Гиша так же, как Бекингэма, и буду просить об этом короля, если только…

– Если только?

– Если только вы, матушка, сами не возьметесь за это, вы, такая умная и добрая.

– Нет, я не стану.

– Что вы говорите, матушка!

– Послушайте, Филипп, я не намерена каждый день говорить людям неприятности. Молодежь меня слушается, по это влияние очень легко потерять…

А главное, ничто ведь не доказывает виновности Гиша.

– Он мне не нравится.

– А это уж ваше личное дело.

– Хорошо, коли так, я знаю, что мне делать! – пылко проговорил принц.

Анна посмотрела на него с беспокойством.

– Что же вы придумали? – спросила она.

– А вот что: как только он придет ко мне, я велю утопить его у себя в бассейне.

Произнеся эту свирепую угрозу, принц ожидал, что королева придет в ужас, но Анна осталась совершенно спокойной.

– Ну что же, утопите, – сказала она.

Филипп был слаб, как женщина; он стал жаловаться, что никто его не любит и даже родная мать перешла на сторону его врагов.

– Ваша мать просто смотрит дальше, чем вы, и перестала уговаривать вас, потому что вы ее не слушаете.

– Я пойду к королю! – закричал он.

– Я только что собиралась вам это предложить. Я сейчас жду его величество: он всегда посещает меня в это время. Расскажите все ему.

Она еще не договорила этих слов, как Филипп услышал шум открываемой в соседней комнате двери и быстрые шаги короля. Принц испугался и поспешно выбежал в боковую дверь, оставив королеву одну. Анна Австрийская расхохоталась и смеялась до прихода короля.

Как заботливый сын, Людовик зашел осведомиться о здоровье королевы матери. Кроме того, он хотел сообщить ей, что приготовления к отъезду в Фонтенбло закончены.

Услышав ее смех, он успокоился и сам засмеялся.

Анна Австрийская взяла его за руку и весело сказала:

– Знаете, я ужасно горжусь тем, что я испанка.

– Почему, ваше величество?

– Потому что испанки, во всяком случае, лучше англичанок.

– Не понимаю.

– Скажите, с тех пор как вы женились, вам приходилось когда-нибудь упрекать королеву?

– Ни разу.

– А ведь все-таки прошло уже некоторое время, как вы женаты. А ваш брат женат всего две недели…

– И что же?

– И уже второй раз жалуется на принцессу.

– Как, опять Бекингэм?

– Нет, теперь Гиш.

– Вот как! Значит, принцесса порядочная кокетка.

– Боюсь, что так.

– Бедный братец! – рассмеялся король.

– Я вижу, вы прощаете кокетство?

– Когда речь идет о принцессе, прощаю, ибо по сути своей принцесса не кокетлива.

– Может быть, но брат вашего величества из-за этого теряет голову.

– Чего же он хочет?

– Он собирается утопить Гиша.

– Какая жестокость!

– Не смейтесь, он в самом деле доведен до отчаяния. Придумайте какой-нибудь выход.

– Охотно сделаю все, что могу, чтоб спасти Гиша.

– Если бы брат слышал вас, он составил бы Против вас заговор, как ваш дядя против вашего отца.

– Нет, Филипп меня любит, и я его люблю. Мы с ним не станем ссориться. Но, однако же, как быть?

– Вы должны запретить принцессе кокетничать, а Гишу ухаживать.

– Только-то? Ну, мой брат составил себе чересчур высокое понятие о королевской власти… шутка сказать: исправить женщину! Мужчину – еще куда ни шло.

– Как же вы приметесь за дело?

– Гиш человек благоразумный, я сумею его убедить одним словом.

– А принцесса?

– Это будет потруднее. Тут одного слова мало. Придется сочинить для нее целую проповедь.

– И надо спешить.

– О, я обещаю приложить все старания. Да вот сегодня после обеда репетиция балета.

– И вы будете говорить проповедь, танцуя?

– Да, матушка.

– И обещаете обратить ее на путь истинный?

– Я искореню ересь либо убеждением, либо огнем.

– В добрый час! Только не впутывайте меня в это дело. Принцесса ни за что мне этого не простила бы. Я ведь свекровь, мне надо ладить с невесткой.

– Государыня, король возьмет все на себя. Знаете, я передумал. Не лучше ли пойти к принцессе и поговорить с ней?

– Это, пожалуй, слишком торжественно.

– Так что же? Для проповеди нужна торжественность, а то ведь скрипки могут заглушить добрую половину моих доводов. Кроме того, надо же помешать брату в его свирепых замыслах… Принцесса теперь у себя?

– Я думаю.

– Какие же главные пункты обвинения?

– Вот они, в двух словах: вечно музыка… постоянные посещения Гиша… подозрение в том, что от мужа прячутся…

– Доказательства?

– Никаких.

– Хорошо. Так я иду. – И король принялся рассматривать в зеркалах свой нарядный костюм и прекрасное лицо, ослепительное, словно алмазы на платье.

– Принц опять дуется и прячется? – спросил он.

– Да, огонь и вода не убегают друг от друга с такой стремительностью, как эти двое.

– Матушка, целую ваши ручки, самые красивые во всей Франции.

– Желаю успеха, государь… Будьте миротворцем.

– Я не прибегаю к услугам посла, – отвечал Людовик. – Значит, я буду иметь успех.

Он со смехом ушел и всю дорогу поправлял то костюм, то парик.