355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Дюма » Инженю » Текст книги (страница 29)
Инженю
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 18:52

Текст книги "Инженю"


Автор книги: Александр Дюма



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 49 страниц)

– Говорите.

– Но мне не надо говорить вам это: вы сами прекрасно обо всем догадываетесь.

– Нет, клянусь вам.

– Разве вы не понимаете, что от вас я хочу только вас?

– Я не могу быть вашей, ведь я больше себе не принадлежу.

– Хорошо, Инженю, не будем мудрствовать, как вы только что сказали. Вы не можете не знать, что женщина предназначена для счастья мужчины…

– Так говорят.

– Мужчины, которого она, разумеется, любит.

– Но я люблю вас, – промолвила Инженю.

– Тогда…

Кристиан на миг запнулся, но, глядя на необыкновенно простодушное выражение лица Инженю, воскликнул:

– Тогда составьте мое счастье!

– Как я могу это сделать? Кристиан не сводил с Инженю глаз.

Ее личико, обрамленное длинными, ниспадающими на плечи локонами, было прелестно.

– Уехав вместе со мной в чужую страну, где вы станете моей женой, а я вашим мужем, – объяснил молодой человек.

– А как же мой отец?

– Мы сообщим ему обо всем, когда окажемся в безопасности.

– Вы сошли с ума!

– Значит, вы непреклонны?

– Нет, я люблю вас, и сердце даже подсказывает мне, что буду любить всю жизнь.

– Тогда подарите мне эту жизнь!

– Я уже сказала вам, что она больше мне не принадлежит.

– Тогда зачем вам меня любить? И зачем мне, несчастному, любить и быть любимым?

– Затем, чтобы ждать.

– Ждать чего? – с нетерпением спросил Кристиан.

– Ждать, когда я стану вдовой, – невозмутимо ответило невинное дитя.

– Инженю, вы меня пугаете! – воскликнул молодой человек. – Нельзя понять, шутите вы или говорите о таких страшных вещах искренне.

– Ничего страшного в том, что я говорю, нет, – возразила Инженю, кротко покачав головой. – Разве Бог, который не совершает ничего дурного и неспособен поступать неразумно, разве Бог заставил бы меня выйти замуж за преступника для того, чтобы союз этот был нерасторжим?

– Но чем объясняется ваша уверенность? Почему вы так верите в это?

– Потому что этот союз был бы несчастьем, которого я не заслужила. Бог заставил меня пережить это время испытаний по двум причинам: во-первых, чтобы показать мне самой, как глубоко я вас люблю; во-вторых, чтобы благодаря сравнению сделать меня более свободной и счастливой.

– Счастливой?! И когда это будет?

– Когда я стану вашей женой, – невозмутимо ответила Инженю.

– Ах, клянусь честью, этот человек доведет меня до сумасшествия! – вскричал Кристиан.

– Будем ждать, друг мой! – сказала она. – Прежде я весь день пела, как те птички, что слетались на мой подоконник клевать хлебные крошки, и мои песни никогда не оскорбляли Бога; почему Бог должен желать, чтобы я больше никогда не пела? Бог любит меня, я заслуживаю его любви, и он чем-нибудь поможет мне.

– Но я предлагаю вам все это уже сейчас! – воскликнул Кристиан.

– Нет, вы предлагаете мне нарушить клятву, от которой меня может освободить только смерть.

– Я убью вашего мужа!

– Берегитесь, Кристиан, если вы его убьете, то уже не сможете на мне жениться.

– Ах, да! Вы вечно говорите о женитьбе!.. Гордячка!

– Но вы, утверждая, будто любите меня сильнее господина Оже, должны сделать для меня не меньше, чем сделал он.

– О Боже! Разве я в чем-либо спорю с вами? – воскликнул Кристиан. – Разве, наоборот, я не умоляю вас отдать мне все в обмен на мою жизнь? Послушайте, Инженю, вы слишком холодны и слишком расчетливы во всем, чтобы любить: вы не любите меня, Инженю!

Казалось, Инженю ничуть не волнует отчаяние Кристиана.

– Каждый любит как может, – заметила она. – Я ждала вас более двух месяцев: вы не давали о себе знать, а сегодня, когда вы вернулись, когда мы впервые встретились, вы требуете от меня ради вас забыть обо всем.

– Пусть так, не забывайте ни о чем! – впав в полное отчаяние, вскричал Кристиан. – Поистине, Инженю, вы торгуетесь даже по поводу каждой вашей улыбки! Неужели это называется добродетелью? Неужели такую мораль привил вам отец? Что вы намерены мне доказать? Что вы доказываете своей свирепой добродетелью?

– То, что я остерегаюсь, – простодушно ответила Инженю, – и, по-моему, вы должны меня понимать.

– Я?

– А кто же еще?

– Разве не мне следует остерегаться? – подавшись вперед, спросил Кристиан. – Разве не вы меня обманули?

– Не по своей воле, я согласна, а вот вы, тем не менее, тоже немного меня обманули, но умышленно!

– Когда?

– Когда вы назвались рабочим Кристианом, а не пажом Кристианом.

– Вы сожалеете об этом, Инженю?

– Нет, – с очаровательной улыбкой ответила она, поглаживая длинными пальцами гладкую, тонкую ладонь молодого человека. – Но все-таки вы меня обманули… Да, обманули! Обманул и отец, который скрыл от меня, что с вами случилось несчастье, и отрицал, что вы ранены, когда господин Сантер при мне сказал об этом! Отец обманул меня из добрых побуждений, я это прекрасно понимаю, но все-таки обманул! Я была обманута господином графом д'Артуа, который пришел ко мне под видом бескорыстного покровителя и в тот же вечер, уходя от меня, сказал слуге: «Доставьте мне эту женщину, я ее хочу!» Я была обманута Оже, который объявил о своем обращении к вере, а, став моим мужем, преследовал лишь одну цель – выполнить гнусное обещание, данное им графу! Словом, меня всегда обманывали! В жизни я знала только четырех мужчин – моего отца, вас, господина графа д'Артуа и подлеца Оже, – и все вы меня обманули!

– Милый ангел, вы ошибаетесь, присваивая звание мужчины четырем особам, каковых назвали, – с улыбкой возразил Кристиан. – Первый из них – ваш отец, следовательно, для вас он не мужчина; второй – принц, и он стоит выше всех мужчин; третий – подлец, как вы сами сказали, и, значит, он ниже всех мужчин; последний из четверых – ваш возлюбленный, но и он тоже не мужчина.

– В чем все-таки заключалась безумная цель этого негодяя Оже? – с встревоженным любопытством спросила Инженю, придвигаясь к Кристиану. – Объясните мне.

– Что я должен вам объяснить, Инженю?

– Разве он не отдал меня господину графу д'Артуа?

– Отдал.

– Но почему он отдал меня графу?

– Как почему?

– Я же не люблю принца.

Кристиана, уже привыкшего к невероятным наивностям девушки, эта последняя из них поставила в затруднительное положение.

– Он отдал вас принцу, – улыбнулся Кристиан, – чтобы…

– Чтобы я стала его женой, не так ли? – спросила она, не опуская прекрасных глаз; эти слова указывали на то, что она совершенно не представляла себе, что означает выражение «стать женой».

– Да, чтобы стать его женой, – повторил Кристиан.

– Хорошо, а что потом? Господин граф д'Артуа стал бы моим мужем на всю ночь, если бы в спальне было темно?

– К сожалению, – вздохнул молодой человек, – несомненно, стал бы.

– Пусть! Но ведь утром я увидела бы, что рядом со мной не Оже, и, значит, господин граф д'Артуа больше не смог бы быть моим мужем! Для чего тогда Оже все это сделал? Кристиан развел руками перед такой непостижимой неискушенностью.

– Бог мой! – воскликнул он. – Во имя Неба, Инженю, не задавайте мне подобных вопросов!

– Но почему?

– Потому что вы разжигаете любопытство мужчин.

– Чем?

– Тем, что каждый мужчина, кто услышит от вас такие речи, захочет обучить вас тому, чего вы не знаете.

Поскольку они были одни под сенью густой листвы и наступали сумерки, Кристиан обнял Инженю и нежно прижал ее к сердцу.

Она покраснела; какая-то неведомая теплота неожиданно воспламенила все чувства Инженю, заставив ее растерянно смотреть из стороны в сторону.

От Кристиана, не столь наивного, как Инженю, не ускользнуло волнение, охватившее молодую женщину.

– Послушайте, Инженю, разве чувства, пережитые вами сейчас, не говорят вам, что в любви существует еще нечто неизвестное вам?

– Да, вы уже целовали меня, Кристиан, но ни разу не зажигали во мне того огня, что смущает меня и пугает!

– Понимаю! Ведь раньше я был для вас только братом.

– А сегодня?

– Сегодня я желаю вас как нежный супруг.

– Хорошо, вы, если вам так угодно, всегда можете оставаться моим братом, но моим супругом вы не станете – о, нет!

– Неужели вы откажете мне во встрече, если я попрошу вас об этом?

– Сегодня я пришла только затем, чтобы сказать вам, что больше не увижу вас.

Кристиан отступил на шаг и сказал:

– Но тогда, Инженю, признайтесь сию же минуту, что вы не любите меня! Скажите об этом прямо.

– Нет, Кристиан, напротив, я говорю искренне, что люблю вас, по ночам думаю о вас, днем жду вас и стремлюсь к вам; что, кроме всего, чем я обязана Богу и моему отцу, я думаю только о вас! Я не знаю, как любят другие женщины, но, в конце концов, все мне всегда говорили, будто я пойму, что такое любовь, лишь тогда, когда выйду замуж, ну вот, теперь я замужем, но люблю вас так же, как до замужества. Следовательно, если замужество ничего не изменило, то оно не изменит ничего; правда, до замужества я была вправе любить вас и признаваться вам в этом; сегодня, любя вас, я совершаю преступление, ибо больше себе не принадлежу.

Кристиан не сумел скрыть горькой усмешки.

– Но я повторял и в сотый раз повторяю, что вы, Инженю, не замужем! – воскликнул он.

– Да, я хорошо это понимаю, потому что сама прогнала мужа, но прогнала его потому, что он совершил преступление. Это преступление освобождает меня от него, но не дает свободы в отношении другого человека.

– Так, значит, если бы господин Оже не совершил этого преступления, вы стали бы… стали его женой?

– Конечно.

– Умоляю, не клевещите на себя, Инженю! Не порочьте любовь! Ведь вы подобны несчастному слепцу, который стал бы отрицать солнечный свет и говорил бы: «Я не вижу солнца, следовательно, все в мире Божьем темно и непостижимо…» Инженю, Инженю, мне остается просить вас об одном…

– Просите, Кристиан, просите!

– Хорошо, не отдавайте мне все ваше время, всю вашу жизнь; уделяйте мне два-три часа в день, приходя в мой дом. Тем самым вы не расстанетесь с вашим отцом, но все-таки останетесь со мной.

– Ах! – вздохнула Инженю. – Должно быть, Кристиан, вы предлагаете мне что-то дурное.

– Почему дурное, Инженю?

– Потому что вы покраснели, вы дрожите, вы не смотрите мне в глаза! О, если вы хотите посвятить меня в тайны, которые сделают меня презираемой женщиной, то, Кристиан, берегитесь! Я разлюблю вас!

– Прекрасно, я согласен! – воскликнул Кристиан. – Вы внушаете мне самую странную любовь к добродетели! Только я лучше вас, ибо знаю цену добродетели, а вы ее не ведаете; вы добродетельны так же, как ароматен цветок, и в этом нет никакой вашей заслуги, или, пожалуй, я ошибаюсь, вы обладаете достоинством самого цветка – вы источаете благоухание, сами не зная почему, и не можете с этим ничего поделать. Хорошо, Инженю, вы меня победили; я больше не испытываю никаких желаний и вновь стану вашим братом, я не прикоснусь к венцу чистоты и невинности, но только вы должны будете поклясться мне.

– В чем?

Кристиан улыбнулся и обнял девушку; она не только не отпрянула назад, но и, улыбаясь, как дитя, обхватила шею юноши прелестными ручками, которые легли на плечи Кристиана, словно мягкий обруч.

– Поклянитесь же, что ни один мужчина, кроме вашего отца, не прикоснется к вам губами и не будет обнимать вас так, как сейчас это делаю я.

– О, клянусь, тысячу раз клянусь! – прошептала Инженю.

– Поклянитесь, что Оже никогда не войдет в вашу спальню.

– Клянусь вам! Но как, скажите мне, он туда войдет, если я его презираю?

– Поклянитесь, наконец, что каждый день вы будете писать мне письмо, за которым я сам вечером буду приходить на вашу улицу; вы будете спускать его вниз на веревочке, к которой я буду привязывать мое письмо.

– Я клянусь! Но если нас увидят?

– Это мое дело.

– А теперь прощайте!

– Да, Инженю, прощайте! Мы только говорим друг другу «прощайте», но наши сердца неразлучны! На прощанье еще один поцелуй…

Инженю улыбнулась, но не отказала.

Этот поцелуй был таким долгим, что Инженю была вынуждена повиснуть на шее Кристиана; без этого она, сраженная любовью, упала бы без чувств на траву Королевского сада.

Наконец Инженю со стоном вернула Кристиану поцелуй и, вырвавшись из его объятий, ушла. «Еще три таких поцелуя, – подумал, опьянев от радости, Кристиан, – и Инженю окончательно поймет, что она так и не была замужем! Но с этого мгновения, Инженю, ты моя жена; только надо ждать… Ну что ж, я полон мужества, я подожду!»

LII. ГЛАВА, В КОТОРОЙ АВТОР ВЫНУЖДЕН НЕМНОГО ЗАНЯТЬСЯ ПОЛИТИКОЙ

В то время как Кристиан вместе со свой сообщницей Инженю замышлял заговор против супружеских прав г-на Оже, тот, обложенный со всех сторон, очень напоминал хищных зверей, которые после долгого гона и множества уловок, чувствуя, что начинают уставать, озираются вокруг, чтобы оценить своего врага, и постепенно приходят к решению наброситься на охотника и собак.

Оже чувствовал, что он больше ничего не добьется от принца: тот решительно от него отрекся и прогнал с угрозами, и с той минуты как граф д'Артуа убедился, что обрел в Кристиане опору и хвалителя, его мало беспокоили происки Оже.

На самом деле графу д'Артуа следовало остерегаться только двух опасностей: оскорбить дворянство в лице одного из его представителей и обидеть народ в лице Инженю; именно эти обстоятельства в тот период XVIII века, о котором мы рассказываем, делали положение принца столь же неприятным, сколь и положение железа между наковальней и молотом.

Если бы Кристиан выступил против принца, то поднялся бы шум, разразился бы скандал, начались бы нападки дворян – в то время весьма не расположенных к королевской власти, на службе которой многие из них разорились в войнах, что велись целое столетие в интересах королей, и больше не находивших ни Людовика XIV, ни регента, ни даже г-на де Флёри, чтобы возместить им убытки.

Если бы Инженю выступила против него, то поднялся бы шум, разразился скандал, начались бы нападки Ретифа де ла Бретона – этого еще не утратившего популярности писателя, который в своем душещипательном чувстве отцовства почерпнул бы достаточно красноречия, чтобы вызвать к графу новый прилив ненависти, словно было мало ненависти прежней.

Но, имея Кристиана союзником, а Инженю сторонницей, граф д'Артуа мог рассчитывать на симпатию дворянства и похвалы народа!

Поэтому господин граф д'Артуа, прогнав Оже из своей спальни, заснул безмятежным сном.

Оже, человек неглупый, прекрасно понял тактику принца. Он находил ее столь безупречной, что трясся от ярости, и, на время побежденный, искал возможность взять верх; это было совсем непросто сделать, если ты песчинка, которую топчет нога великана.

В таком случае необходимо одно: чтобы буря, подняв смерч, подняла песчинку над головой великана.

В это время, на горе сильных мира сего, но к счастью для Оже, надвигалось некое подобие бури.

Вокруг угнетенного народа быстро возникала новая и неведомая сила: этой силой был широкий, всеобщий заговор, который скоро одержит успех и получит имя – революция.

Революция еще не воплотилась в жизнь, но чувствовалась повсюду.

Совсем недавно она обнаружила себя в деле с ожерельем королевы: судьи Парламента, которых полтора века утесняли короли, отомстили королевской власти.

Судьи, понимая, что король хотел вынести приговор Калиостро, оправдали Калиостро.

Судьи, понимая, что королева хотела вынести приговор господину кардиналу де Рогану, оправдали господина кардинала де Рогана.

Судьи, понимая также, что король и королева заинтересованы в оправдании г-жи де Ламот, которую считали хранительницей скандальных секретов, осудили г-жу де Ламот; к тому же, наверное, они осудили ее не как г-жу де Ламот, а как Жанну де Валуа, происходившую по прямой линии от одного из бастардов Генриха II.

Поэтому суд только по видимости велся над Калиостро, кардиналом де Роганом и г-жой де Ламот – на самом деле это был суд над королевой.

Так как по требованиям этикета имя Марии Антуанетты не могло фигурировать в судебной документации, судьи пускались на любые ухищрения, чтобы оно было упомянуто на процессе.

Тогда составился заговор, стремящийся опорочить королеву, не осуждая ее.

Позднее составился заговор, ставящий целью осудить ее.

Только на этот раз кара, которой подверглась несчастная женщина за свои грехи, была столь жестокой, что Марию Антуанетту осудили, не опорочив ее.

Был заговор министра Калонна, который усугубил всем известный, ожидаемый, доказанный и признанный государственный дефицит Франции.

Был заговор, сместивший министра Калонна и заменивший его Ламуаньоном и Бриеном.

Был заговор народа, который сжег на площади чучела Ламуаньона и Бриена, после того как заговор при дворе низвел этих министров до состояния чучел.

Ну а выше и ниже этих двух сфер кишело множество более или менее мелких, более или менее крупных, более или менее пугающих заговоров:

заговор господ против слуг;

заговор слуг против господ;

заговор солдат против офицеров;

заговор подчиненных против начальников;

заговор двора против короля;

заговор дворян против самих себя;

заговор философов против алтаря;

заговор иллюминатов против монархии;

заговор других наций против Франции;

наконец, самое главное, заговор Неба против земли!

Все остальные заговоры, более или менее значительные, уже раскрыли себя, когда о себе заявил последний.

Во Франции начался мор; странный, неведомый, новый, еще не получивший названия мор, которому народ сразу присвоил имя тогдашнего бедствия: этот мор нарекли бриенкой.

После мора, в июле 1788 года, выпал град, который, словно мстительная длань Господа, обрушился на всю Францию и довершил то, что столь успешно начали Версаль, г-жа де Помпадур, г-жа Дюбарри, г-жа де Куаньи, г-жа де Полиньяк, господа де Калонн, де Бриен и де Ламуаньон.

Мор – это болезнь, но, в конце концов, от болезней иногда вылечиваются. Град вызвал голод, а от него излечиться нельзя.

И тогда во всех провинциях, ставших некрополями, поднялись люди-призраки и пришли стучаться костлявыми руками в ворота столицы, требуя у короля хлеба, в котором им отказывал Бог.

Положение совсем ухудшилось, когда началась зима и укрыла снежным покровом погибший урожай! Это была необычная зима; она напоминала ту страшную зиму при Людовике XV, во время которой на помощь беднякам пришли госпожа дофина и дофин, и другую зиму, 1754 года, когда несколько дней в Париже нельзя было перебраться с одной стороны улицы на другую.

Замерзло море, потрескались стены домов; король приказал вырубить все свои леса в окрестностях столицы и дать дрова продрогшим от холода парижанам, чтобы их согреть, но накормить их он не мог.

Таков был заговор Неба против земли, и надо согласиться, что он был страшнее любого другого.

Мы забыли о последнем заговоре, который, однако, стоит того, чтобы упомянуть о нем в первую очередь.

Мы забыли о заговоре королевской семьи против короля.

Герцог Орлеанский действительно удачно выбрал этот момент, чтобы завоевать популярность.

Король приказал раздать дрова тем, кто страдал от холода.

Герцог Орлеанский отдал приказ раздать хлеб и мясо тем, кто страдал от голода.

Хлеб и мясо – это не дрова!

Обратите внимание, что герцог Орлеанский, владевший почти таким же количеством лесов, как и король, велит устраивать раздачи хлеба и мяса вокруг жарких костров.

Вместе с тем – хотя и грустно примешивать плохой каламбур к столь мрачной политике, как замышлявшаяся в страшный 1788-й год, – вместе с тем эти два слова du bois note 32Note32
  Дрова (фр.)


[Закрыть]
составляли фамилию человека, фамилию, которая после кардинала Дюбуа была необычайно непопулярна.

Мы намекаем на шевалье Дюбуа, который стрелял в народ.

«Король дал нам дрова, – говорили тогда, – а Дюбуа воспламенил народ!»

Большего и не требовалось, чтобы отнять у несчастного Людовика XVI – он от рождения был неудачник – всякую заслугу за его великодушное деяние.

Таково было состояние умов, когда произошли события, о которых мы рассказали и вследствие которых граф д'Артуа отказался от услуг Оже.

Оже, упав с такой высоты, долго не мог опомниться; потом он осмотрелся, встал на ноги, и вот что увидел, окидывая глазами разные круги общества, в центре которого оказался: эти круги тянулись до самого горизонта подобно тем, что расходятся по воде от камня, брошенного в озеро, вплоть до берега.

Он увидел все те заговоры, о которых мы сказали, – заговоры, невидимые для сильных мира сего, взирающих на мир со слишком большой высоты; эти люди не в состоянии различить подробности, а если они не замечают этих подробностей, то от них ускользает целое.

Он увидел клубы, сообщества, братства.

Он увидел, что люди делятся на две совершенно противоположные группы: на голодных и ненасытных.

Он увидел, что народ всегда был голоден и никогда не мог наесться досыта.

Он увидел, что дворяне, откупщики, священники, с тех пор как они существуют, всегда сытно ели, но никогда не могли пресытиться.

Он увидел, что вся, от вершины до основания, огромная спираль, которая начинается с короля и королевы, а кончается народом, дрожит от небывалой, страстной жажды движения.

Он увидел, что все эти движения в гораздо большей степени преследовали корыстные, чем разумные, цели.

Он увидел, что королева очень постаралась, чтобы разрешили поставить «Женитьбу Фигаро».

Он увидел, что г-н Неккер хлопотал изо всех сил, чтобы собрать Генеральные штаты.

Он увидел, что народ сильно волнуется, но не ради самого движения, а ради того, чтобы придать своей активности какую-либо цель.

Поскольку цель была указана самим королем, а ожидавшееся вскоре заседание Генеральных штатов представляло собой отличный повод для волнений, Оже понял, что умный человек может с большой для себя выгодой заняться избранием выборщиков, которым предстоит назвать депутатов в Генеральные штаты.

Сложились по-настоящему новые обстоятельства, отличавшиеся не только новизной, но и значительностью. Впервые народ, до того времени неведомое существо (нет, не неведомое, а непризнанное), окажется в состоянии выразить свои опасения, заставить выслушать свои чаяния, потребовать своих прав.

Выборы посредством всеобщего избирательного права еще не происходили, но они уже были поводом для участия всех в общественных делах.

В самом деле, если вы, не полагаясь на те несколько строк, что мы здесь пишем, пряча, насколько это в нашей власти, историю под видом романа, пожелаете взглянуть на законы, включенные в первый том подшивки тогдашнего «Монитёра», вы увидите, что избирать выборщиков, называющих депутатов, и содействовать составлению наказов должны были налогоплательщики, достигшие двадцати пяти лет. Поскольку налогом, по крайней мере подушной податью, облагался почти каждый человек, то получалось, что к голосованию призывалось все население, кроме домашней прислуги и других лиц, работающих по найму.

Подсчитали, что в выборах смогут принять участие пять миллионов человек.

Поэтому пять миллионов весьма деятельных французов – ведь они принадлежали к людям старше двадцати пяти лет – суетились ради этих выборов.

В эти более или менее опасные хлопоты Оже и бросился очертя голову, начав свои махинации.

Почему король, а особенно королева согласились призвать этих статистов монархии, которые до того дня в трагедиях королевства были лишены голоса и роль которых была ниже той, что исполнял античный хор, – тот хотя бы пел о своей радости или о своих горестях?

Народ пел так еще при Мазарини; но мы помним изречение министра-итальянца: «Народ платит за это».

Несомненно, случилось это потому, что народ тогда считали еще не столь развитым и не столь способным, каким он был в действительности.

Члены Парламента, потребовавшие созыва Генеральных штатов; министры, обещавшие их созвать; г-н Неккер, созвавший их; король и королева, разрешившие это, – все они думали, призвав на выборы такую гигантскую массу людей, напугать двор, который, со своей стороны, начал внушать страх королеве и королю, а министров и Парламент пугал уже давно.

Что представлял собой двор? Его составляли дворянство и духовенство, то есть два сословия, которые беспрестанно черпали деньги из королевской казны, но никогда ничего не отдавали в нее взамен того, что брали; поэтому опустошенные ими сундуки народ должен был наполнять точно так же, как он после кровавых войн заполнял поредевшие ряды армии.

Итак, благодаря созыву Генеральных штатов, дворянам и священникам, вероятно, пришлось бы больше не забирать себе долю из налогов, но разделить со всеми налоговое бремя.

Это стало маленькой местью двору, которую позволили себе король и королева.

Поэтому они даровали третьему сословию право иметь столько депутатов, сколько должны были избрать дворянство и духовенство, вместе взятые.

Правда, третье сословие, независимо от того, больше или меньше у него будет депутатов, по-прежнему имело один голос против двух: рассчитывали – г-н Неккер в первую очередь, – что голосование пройдет по сословиям.

Кстати, третье сословие, невежественное, неправоспособное, каким оно было, знающее лишь одну дорогу – туда, где тебя либо обирают, либо убивают, – наконец, слишком почтительное к властям, чтобы избирать людей из своей среды, будет выдвигать на выборах дворян, священников, а значит, укреплять ряды собственных врагов, то есть дворянство и духовенство.

К тому же все дворяне были выборщики, тогда как в народе выборщиков необходимо было избирать.

Было и другое обстоятельство: народные ассамблеи должны были выбирать открытым голосованием, но народ никогда не осмелился бы – по крайней мере, это было вероятно – высказать вслух свои пожелания, если они расходились с тем, чего хотели духовенство, дворянство, министры, королева и король.

Наконец, из пяти миллионов выборщиков почти четыре миллиона жили в деревнях; итак, все надеялись, что демократический дух городов еще не проник в деревню, находившуюся под властью дворян и покорную духовенству: дворяне запугивали деревню, священники оказывали влияние на души людей.

Разве Швейцария не представила доказательства того, что всеобщее избирательное право может быть опорой аристократии?

Господин Неккер, как мы помним, был швейцарец. Швейцарец и банкир, он сравнивал свое правительство с действующим в большом масштабе банком: следовательно, по его мнению, Швейцария оказывалась маленькой Францией, или Франция – большой Швейцарией.

О замыслы человеческие! Бог разрушит их одним словом, произнесенным гласом народа, который и есть глас Божий!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю