Текст книги "Воевода"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мая 1410 года
Новгород

Заворочавшись в постели, Егор застонал, присел, пошарил рукой по сундуку, нащупал крынку с квасом, поднес к губам. Жадно отпил примерно треть и с облегчением откинулся назад:

– Что за странная чертовщина? Пили вроде одно только пиво. Вода водой. А во рту – сушняк, словно седьмицу одною воблой питался!

– Не токмо пиво, – ехидно припомнили ему. – Еще вино пили немецкое и испанское, аква виту голландскую по деньге за глоток, стоячий мед и сидр яблочный из Путивля стольного зимой завезенный.

– Михайло? Ты здесь? – прищурился на новгородского купца Егор.

– А где же мне еще быть, княже? – пожал плечами Острожец. – Вроде как я ватагу твою в набег новый снаряжаю. Посему дела все мои токмо с тобой и связаны.

– Я сейчас встану… – простонал Егор и попытался сесть. – О, Господи, это сколько же мы вчера выпили?

– Ну, не столько выпили, сколько людей добрых напоили, – безмятежно откинулся к стене сидящий на окованном железными полосами сундуке Михайло Острожец. – Кормчих русских напоили, что о пошлине сговариваться приплыли, соль вареную из Русы мимо Новгорода возить. Купцов басурманских напоили – поначалу силком, а опосля, когда ты Хайяма им по памяти читать начал и на пророка магометянского ссылаться, то вроде как и смирились. Потом же, опоив до бесчувствия, вы их всех в истинную веру окрестили и о том на торге оповестить не поленились. Отца Георгия, кстати, тоже вы напоили, ибо поначалу он басурман бесчувственных причащать отказывался. Опосля же он по наущению твоему анафему всем монголам объявил, и тем, кто сии проклятия опосля с паперти во весь голос кричал, тому вы по ковшу рейнского вина наливали. Кто, кстати, монголы сии есть, столь тебе ненавистные? Не первый раз ты про них слова нехорошие сказываешь.

– Наивная школьная мечта: разгромить их всех и извести под корень, – ответил Вожников. – Жалко только, что ни в Орде, ни на Руси никто про них ни слухом ни духом ничего не ведает. Даже в сказках не слыхивали. Надеюсь, больше мы ничего не учудили?

– Да в общем-то, нет, – пожал плечами купец. – Ну, юродивых поросятами жареными потчевали, на подворье московского митрополита на воротах крест православный дегтем нарисовали, на торгу у бабы какой-то выпустили курей, на продажу привезенных, и опосля по окрестным дворам ловили. Поймать не поймали, но поленницу у Путяты-кожевенника развалили, у соседа его как-то тес с ворот исхитрились снести и бочки со щукой соленой из амбара в Волхов укатили. Бабе, правда, опосля за птиц честь по чести заплатили, а бочки, тиной облепленные, я сегодня для похода купил. Путяте вы тоже рвались поленницу обратно собрать, но он отказался. Да так вежливо, что поленья по всей улице разбросал, пока в вас метился. А опосля ты в било на вечевой площади ударил и Новгород на войну великую супротив свеев призвал. Сказывал, крестьян они своих злобно тиранят, в рабстве беспросветном держат, а потому заступиться за несчастных надобно и свободу им принести. Короля свейского диктатором окрестил и сказывал, что он с султаном каким-то магометянским снюхался, Алкаидом по имени. Дескать, страшный это чародей и всех смертию извести желает. Из каких краев он, кстати, будет, княже? Первый раз о таком слышу….

– Ой, ё-о-о… – схватился за голову Егор. – Вот ведь позорище!

В его похмельной голове урывками стали всплывать воспоминания о том, какую горячую речь он толкнул с высокого помоста, крича, что, если в Швеции нет нефти, то это не значит, что в ней не должно быть демократии, заявлял, будто они нарушают правила свободной торговли и законы толерантности, а также припомнил ювенальную юстицию и то, что у них полиция детей у родителей отнимает и на рынке на органы продает. Крест Вожников, помнится, намалевал, чтобы не прослыть язычником, а бочки из амбара велел выкатить, потому как за них пегая курица спряталась, с белыми крыльями. Единственным светлым пятном в голове осталось только то, что пари у Никиты он все-таки выиграл. Половину бочонка за ночь и утро осушил досуха, да еще и водкой голландской запил.

– Блин, чтобы я еще хоть раз в жизни хоть один стопарик… – поморщился Вожников. – В общем, профукал я свой шанс, понимаю. Эта чертова пьянка ни к чему хорошему никогда не приводит.

– Как ты молвил? «Профукал»? – улыбнулся купец. – Хорошее слово, нравится. А погулял ты хорошо, молодец. Дело сделал зело полезное.

– Да? – изумленно навострил уши Егор.

– А как же! Теперича весь Новгород и окрест до Пскова, Корелы и Олонца убедился, что злата у вас в мошнах несчитано и слухи об успехах твоих не побасенка, а так оно и есть. Животы шелками заматываете, всласть едите, драгоценными винами отпиваетесь, золотом разбрасываетесь, не считая. Жизнь у вас сложилась ныне, самому Садко на зависть.

– А как же речь моя? Про нефть и шведов?

– Так самое главное, княже, ты на площади вечевой все-таки сказал. Всем ватажникам своим баб пообещал, сколько захотят, и серебра от пуза. А коли так, то пойдут охотники за тобой без колебания. Хоть за смердов грязных, хоть против Алкаида магометянского, хоть за толерастию, хоть против Карла Двенадцатого, как ты отчего-то короля свейского Эрика Померанского нынешнего нарек. Sapiente sat [12]12
   Понимающему достаточно (лат.).


[Закрыть], княже. Больше ничего никому знать и не надобно. Можешь у меня на подворье убедиться: сотен семь охотников за тобой уже подписалось. И ватажки ушкуйные с атаманами своими, и поодиночке люди на двор сюда забредают. Да еще трое людей торговых ко мне заходили, желают казной своей тебя поддержать. И даже не за долю, ибо я им на жадность сразу пеняю, а просто в рост за сам-три отдать.

– Стало быть, дело вырисовывается? – повеселел Егор.

– Мыслю я, это еще варяги из-за моря Русского [13]13
   Русским морем в старину часто называли озеро Ильмень.


[Закрыть], не подтянулись, скобари про зов твой пока еще не прослышали, из Ладоги тоже охотники наверняка придут. Сотен сорок или пятьдесят наберем наверняка, не сомневайся.

– А варяги – это кто? – услышал подозрительно знакомое слово Вожников.

– Так русские, – пожал плечами купец. – Они там у себя в Русе тем большинство живут, что соль из родников горьких варят. Потому в иных землях их варягами и кличут. Как вельчан – смолокурами, псковских – скобарями али вязьмичей – прянишниками. Они вроде как и не обижаются. А еще мне так кажется, и из Холмогор, и с Двины, и из Олонца люди подойдут. Вы ведь и там хорошо гульнули. Другим так пожить тоже хочется. К июню дружина будет княжеская, не беспокойся.

В это самое время на другом берегу могучего Волхова – раздавшегося из-за половодья до самых крепостных стен, утопив причалы, перехлестнув через мост и вычищая мусорные ямы по берегам, – в кремле, в толстостенных архиепископских палатах тот же самый вопрос обсуждали совсем другие люди, куда более разумные и могущественные, и облеченные немалой властью.

– И откуда он такой взялся, князь без роду и племени? – продолжал возмущаться перед земляками посадник от Плотницкого конца боярин Кирилл Андреянович, прохаживаясь между окнами. Был он тучен и высок, да еще и шубу носил свободную, с широкими плечами. Посему каждый раз, когда боярин оказывался перед слюдяным окошком – в палатах становилось сумрачно. – Не было никогда, а вчерась нагрянул, да сразу и нате вам: войну свеям разом учинил!

– Положим, не учинил, – ласково поправил его архиепископ Симеон, восседающий во главе стола в непривычно скромной монашеской рясе, – а токмо к походу призвал, за обиды отомстить да место заслуженное указать. Разве не верно то, что последнее время больно много они воли себе забрали? О прошлом годе набег учинили на соляные промыслы в Белом море и полтораста пудов выбеленного варкой товара в море опрокинули. Крепость свою Выборг в устье Вуоксы опять учинили поперек нашего желания, с рыбаками за промыслы драку по осени затеяли и семерых живота лишили, виру выплатить так и отказавшись.

– А разве поход на Упсалу, Кальмару и Борго, что он громогласно выкрикнул, то разве не война выйдет?

– Коли каженный набег или сечу порубежную из-за протоки удобной али ставней рыбацких за войну считать, так она у нас со свеями никогда и не прекращалась, – резонно ответил недавно избранный старостой от Загородского конца Никифор Ратибор, степенно оглаживая черную окладистую бороду. Шуба представителя купеческого сословия была отнюдь не дешевле боярской, а золотые перстни с самоцветами, пожалуй, что и подороже.

– Да вы никак за него заступаетесь? – возмутился боярин. – А то, что он гостей торговых египетских насильно окрестил, что ворота митрополиту дегтем измазал – это как?

Вдоль стола пробежал смешок. После того как князь Московский Василий, в отместку за отказ Новгорода кланяться митрополиту Киприану за судом и милостью, отловил семьдесят купцов и прилюдно четвертовал, отрубив сперва руки, потом ноги, а потом и головы, республика, избегая впредь подобного ужаса, главенство московской церкви признала. Однако любви к митрополиту учиненное зверство средь новгородцев отчего-то не прибавило.

Ну, а уж превратить сарацина в христианина – разве это грех? Это же князь Заозерский гостям заморским души, можно сказать, спас от геенны огненной!

– Купцы ганзейские разбойника этого требуют имать и казнить прилюдно либо им передать для суда справедливого, – остановившись, сплел пальцы на груди Кирилл Андреянович. – Уж больно разор великий их фактории ушкуйники князя этого самозваного учинили и обиду страшную. Король свейский Эрик Померанский тоже послов с жалобой прислал, и с тем же требованием. А еще он желает возмещение убыткам своим получить и пушки, татями захваченные, возвернуть обратно.

– Пусть он сперва за соль порченую серебро отдаст! – моментально возмутился купец Данила Ковригин, чьи предки поднимались до нынешних высот с печного промысла. – И ладьи уведенные!

– Коли пушки королю Эрику столь надобны, пусть крепче за них держится, – подал голос посадник Людина и Загорского концов боярин Александр Фоминич. Худощавый и остроносый, с длинными и тонкими паучьими пальцами. И не скажешь, что только хлебом и торгует, собирая оброк с многочисленных своих деревень, разбросанных между Ладожским и Онежским озерами. Выглядел боярин так, словно всю жизнь недоедал и ныне тоже голодает. – Раз любой ватажник пушки его увести может, значит, сам такой дурак.

– Нехорошо, боярин, короля, пусть и иноземного, словами такими бесчестить, – укорил земляка Кирилл Андреянович. – Он человек родовитый, не чета князьку нашему. Посему предлагаю я татя и душегуба Егория Заозерского ноне же схватить да Ганзе перед торгами за обиды учиненные головою выдать.

Собравшиеся за столом люди недовольно зашумели. Общее мнение выразил Никифор Ратибор:

– Не бывало такого отродясь, чтобы Новгород ватажников своих в чужие руки отдавал! Тать он али не тать, ан серебро добытое сюда везет, казну нашу приумножает. Сие деяние любые обиды чужие перевешивает.

– Коли мы душегуба этого не покараем, Ганзейский союз угрожает блокаду нам объявить. Товары наши не брать вовсе, на торги свои не пускать! – сурово объявил Кирилл Андреянович и попытался еще шире развести плечи.

– Ганза не станет брать у нас железо, соль, пеньку, сало и поташ – мы не будем покупать олово, серу, кружева и вино. Еще неизвестно, кому от того хуже выйдет, – невозмутимо пожал плечами боярин Александр Фоминич. – Опять же, чего они не возьмут здесь, то мы мимо них через двинские порты сами продадим. В городах англицких, гишпанских и фряжских нам с охотой любые нужные товары сбудут. Вот посему блокады ганзейские торгов русских еще никогда дольше года и не держались.

– Тебе хорошо говорить, боярин Александр, у тебя хлеб токмо осенью появится, а прошлогодним, поди, уже расторговался, – покачал головой Никифор Ратибор. – А у нас амбары от товара чуть не трескаются, накопились в ожидании большой воды, когда торговля после зимней спячки оживет. Ныне еще с половодьем с малых рек много чего доставят. Нам все лето без дела простоять – это убыток огромный, несчитаный. Тут есть над чем покумекать.

– Так, может, повязать его, ватажника этого, да своим судом к чему приговорить? – несмело предложил старый тысяцкий Данила Ковригин.

– У него под рукой три сотни ратников, умелых и преданных, да еще вдвое больше к нему просятся, втрое больше над сим раздумывают, и половине Новгорода он просто по сердцу пришелся, – неожиданно заговорил тихим голосом отец Симеон. – Как бы он сам нас всех не повязал.

– Ну, Новгород силу и поболее ватажной собрать способен, – заявил боярин Кирилл.

– Но ведь ты, сын мой, не захочешь залить кровью новгородские улицы ради ублажения Ганзы? Начать сечу братоубийственную между горожан своих? – Тихий голос архиепископа заставил могучего боярина сникнуть.

– Что же делать, отче? – с надеждой спросил староста купеческого братства. – Нам нужен этот торг! Иначе убыток выйдет немалый. Да и краше от долгой лежки никакие товары не становятся.

– О чем кричал намедни на вечевой площади этот ушкуйник-князь?

– О многом, отче, – из всех смог ответить только купец Данила. – О том, что свеи смердов своих в рабстве держат и по совести надобно пахарей их от ига сего освободить, что с торгом свеи зажимают всех нещадно и надобно принудить их равные пошлины и права всем торговцам давать. И еще много непонятного кричал. Про происки злые чародеев магрибских, коим свейский король потакает, про то, что детьми тати какие-то по прозвищу ювеналы торгуют, про демократию какую-то.

– Ювеналы – это юность по латыни, помнится? – нахмурился боярин Александр Фоминич. – Вестимо, прозвище такое есть у купцов, что юный товар по свету возят. У римлян, сказывают, хрупкие мальчики в большой цене. На девочек тоже в море Эгейском спрос найдется. Демократия же – это уже по-гречески. Народное что-то, кажется?

– Во-во! – встрепенулся Данила Ковригин. – Вот я и сказываю, что рабам он свободу накликивал, за народ нищий заступался.

– Знаем мы, как они люд нищий от рабства защищают! – встрепенулся Кирилл Андреянович. – Хозяйство разорят, баб обрюхатят, мужиков татарам в Орду продадут.

– Нечто кто и где иначе за свободу чужую борется? – спросил боярин Александр. – Вспомни, не сам ли ты что ни лето, две-три ватажки в чужие края за добычей отправляешь?

– Дык, я о голытьбе слез горьких напоказ и не проливаю. Так прямо и сказываю, что разбойничать лихих людишек шлю! Земли-то не наши. Низовских [14]14
   Низовские – прозвище людей, проживающих вне Новгорода.


[Закрыть]ограбить не грех.

– Ты сказываешь. А князь этот, видать, совестливый. Оправдание для грабежа своего ищет.

– Охолонитесь, бояре! – не выдержал архиепископ. – Не о вас ныне речь, а о проблеме нашей, споре трудном с союзом Ганзейским.

– Выдать его немцам, и вся недолга! – горячо предложил боярин Кирилл.

– Делать надобно то, что по силам, – возразил отец Симеон, – а не то, что хочется. Ныне нам легче всего ушкуйника-князя этого за слова собственные ухватить. Слово не воробей, вылетело – не поймаешь. Обещал он за торговлю свободную бороться? Вот пусть сие нам и обеспечит. Обещал за обиды новгородские отомстить? Так у нас список имеется. Что снести, что поделить иным порядком, кому какие тони распределить, где плавание беспошлинным сделать.

– Это же разбойник, отче! – покачал головой боярин Кирилл Андреянович. – Он за новгородские интересы биться не станет, договоры со свеями подписывать, бухты и ряды торговые распределять не будет.

– А то неважно, сын мой, – ласково улыбнулся архиепископ. – Кто же его станет спрашивать? Вече вчера кричало «любо» атаману Заозерскому? Кричало. Хотели они войны со свеями? Хотели. Вот и не будем выступать супротив воли народной. По решению вечевому ватаги и дружины к Новгороду созывайте. Охотников исполчиться тоже кличьте. Да токмо не к ушкуйнику-князю в ватагу вписываться, а к вам, хозяевам, под руку. Коли война со свеями общеновгородская, вечем провозглашенная, то и воеводой надлежит новгородскому боярину идти, а не татю залетному. Твои ватаги, боярин Кирилл Андреянович, Господину Великому Новгороду поклонятся, и твои ватаги, Никифор. И твои воины, боярин Александр Фоминич. Все ваши дружины, дети мои, каждая сама за себя. И окажется после сего ушкуйник-князь не главным атаманом, а всего лишь одним из многих в рати новгородской. Вот тогда пусть и оправдывает славу и обещания свои, пусть первым идет с людишками своими под стрелы крепостные и ядра корабельные. Сгинет – так и ладно, на все божья воля. А победу принесет – так и хорошо. Он с ватажкой своей пусть побрякушкам мелким радуется, в грабеже добытым, а договор выгодный мы уж как-нибудь без него урядим, глупый чужак нам для сего не надобен. Мир король свейский будет с Новгородом заключать, а не с жалким ушкуйником. С воеводой переговоры вести, а не с пьяными татями.

– Умно, – признал Ратибор. – Великой мудростью наградил тебя Господь, отче Симеон. Да только как же с обидой ганзейской? Учинят они нам блокаду али помилуют?

– Коли у нас война со свеями, то какие обиды? Стекольна – город свейский. Коли немцы ганзейские в нем под сабли попали, наша в чем вина? Случайность в том досадная и ничего более. Боярин Кирилл Андреянович! У тебя средь ганзейцев знакомцев много, связи средь купцов большие, договоры длинные по делам разным. Передай союзу Ганзейскому огромные наши сожаления из-за беды приключившейся. Да намекни осторожно, что, коли примут извинения новгородские, то к разговору об условиях мира нового мы их допустим и интересы ганзейские учтем. У них там со свеями тоже споров немало накопилось. Коли же обижаться захотят, то не токмо новых уступок не получат, но и старые могут потерять…

– Льготы новые от короля свейского? – Руки боярина сошлись на груди, друг по другу суетливо побежали толстые и румяные, как морковки, пальчики. – На сих условиях немцы, мыслю, замирятся. Ганзе лишние убытки тоже ни к чему. Вот только поверят ли?

– Поверят, коли воеводой назначим боярина, коему они верят и который за условия уговора устного честью своей поручится. А сверх того друзей ганзейских к себе в свиту пригласит, дабы в походе рядом были и своими глазами видели, есть подвохи в действиях наших али честно мы дело свое ведем.

– Да, – уверенно кивнул боярин Кирилл. – Этому они поверят.

– Слава богу! – облегченно перекрестился Никифор Ратибор. – Миновало! Пускай-ка ушкуйник-князь с ватагой теперича страхи наши кровушкой своей искупает. Любо!

– Любо, – подтвердил Данила Ковригин.

– Любо, – согласился и паучьерукий боярин Александр Фоминич.

– Любо… Любо… Любо… – прокатилось над столом.

Решение было принято.

Июня 1410 года
Великий Новгород

Ушкуй привалил к причалу уже под вечер. Привычные к корабельной работе мужчины запрыгнули с низких банок на мостки, накинули на быки причальные канаты, быстро подтянули лодку к дубовым опорам.

– Ну вот и добрались. – Осип Собачий Хвост широко перекрестился, потом опустил руку за борт, коснулся ею воды, поднес к губам, одаряя воду поцелуем. Быстро выбрался на причал, закрутил головой: – Сходни где? Сходни сюда!

Местные амбалы, играющие в кости на тяжелой скамье, срубленной из половинок бревна, удивленно подняли головы: они никак не ожидали, что для высадки из низкой гребной лодки, пусть и поболее обычной плоскодонки, требуется этакая роскошь.

Впрочем, моряки сами увидели широкую доску с набитыми на нее поперечинами, подхватили, сбросили одним концом вниз:

– Добро пожаловать в Господин Великий Новгород, княгиня! – Осип, спустившись до половины сходней, протянул руку поднявшейся со средней гребной банки женщине.

Услышав столь уважительное обращение, амбалы навострили уши, попытались разглядеть, кто там поднялся на причал. После того как Елена твердой ногой стала на доски, Осип отпустил ее руки и вежливо отступил даме за спину. Долгая и богатая впечатлениями жизнь научила его, как вести себя со знатными женщинами.

На причале засуетился паренек, пытаясь так же красиво вывести наверх Милану, – но девушка, взяв его за руку лишь кончиками пальцев, поднялась сама. Тем не менее Федька заслужил свой благодарный поцелуй и радостно побежал за служанкой.

– А мы?! – возмутились оставшиеся в лодке толстощекая стряпуха Привала и куда более молодая и стройная Василиса.

– Вам помочь? – Один из гребцов широкими ладонями ухватил их за ягодицы, и обе, взвизгнув, моментально вспорхнули по сходням.

– Кто это такая? – подойдя к увязывающему причальный канат ушкуйнику, спросил один из амбалов.

– Елена, княгиня Заозерская, – ответил мужчина.

– Да ты что?! – воскликнул портовый грузчик. – А атаману нашему достославному, Егору Заозерскому, она никем не приходится?

– Атаман Заозерский? – оглянулся на него ушкуйник. – Это где у вас такой обитает?

– Там, на постоялом дворе Фильки Зябкина, – махнул рукой амбал. – За Антониевым монастырем.

– Осип!!! – крикнул мужик, поворотившись к причалу. – Я узнал, где ныне Егор остановился. Здесь недалеко!

– Что?! – крутанулась женщина. – Осип, проследи, чтобы вещи разгрузили бережно. Я пойду к мужу. Хочу заглянуть наконец в его бесстыжие глаза! Ятаган, покажи дорогу.

Осип проводил взглядом странную парочку – лохматого мужика с клочковатой бородой, одетого в домотканую рубаху, катанные из овечьей шерсти шаровары, с кривым сарацинским мечом на поясе и богато одетую в меха и самоцветы, величаво ступающую даму. Когда оба поднялись по дороге достаточно высоко, щелкнул пальцами:

– Федька, карабкайся по тропе прямо наверх, беги со всех ног к князю, предупреди, что жена приехала. Как бы не застукала атамана за чем нехорошим…

Паренек, не вынуждая просить себя дважды, сорвался с места.

Спустя четверть часа он влетел на постоялый двор, закрутился, не зная, куда бежать, метнулся в харчевню, шарахнулся от стола к столу, увидел знакомое лицо, вцепился в ворот:

– Где атаман? Где его светелка?

– Там, на втором этаже, – указал ватажник, несколько ошарашенный таким напором.

Федька ринулся в указанном направлении, взметнулся по ступеням, заскакал от двери к двери, пока не нашел нужную:

– Атаман! Егорий! Жена твоя приехала! С нами на ушкуе приплыла! Злая, как осенняя оса! Страсть, как недовольна, что ты ее ослушался и порубежье московское не разорил.

– Елена? Где?! – Егор поднялся, отодвинул Федьку, быстро сбежал вниз, выскочил во двор и увидел входящую в ворота княгиню. – Лена! Ты здесь!

Супруги кинулись навстречу друг другу, крепко обнялись. Егор, оторвав гостью от земли, стал торопливо целовать ее лицо. Елена, улыбаясь, роняла слезы.

Спохватившись, князь подхватил жену на руки и понес ее в дом.

– Надо же, – недоуменно почесал в затылке Федя, когда супруги скрылись наверху. – А ругалась так – мыслил, глаза при встрече выцарапает.

– Может, чего и выцарапает, – весело ответили мужики из харчевни. – Да только тебе, коли раньше рассвета к ним сунешься. А коли сильно истосковались, то и вечера.

Егор и Елена соскучились друг по другу достаточно, чтобы не спать всю ночь, и только наутро забыться в полудреме. Возможно, они бы даже встали – кабы не заботливость Миланы, что поскреблась около полудня в дверь и принесла поднос с пирожками, крынку простокваши и медный кувшин горячего сбитня.

Супруги подкрепились прямо в постели и снова вытянулись рядом. Елена положила голову мужу на грудь, погладила ладонью бугристые мышцы, спросила:

– Господи, милый, ну, почему ты не пошел тревожить Московское княжество? Какая нелегкая понесла тебя к скандинавам?

– Я же говорил тебе, Лена, нет в том никакого смысла. Взять у простых крестьян нечего. Заниматься смертоубийством тем более не хочу. Хоть ныне убивать и приходится, да только не испытываю я от этого никакого удовольствия. Не виноваты смерды порубежные, что ссора у нас с Василием. С какой стати им из-за этого страдать?

– Да при чем тут смерды, Егор? – тяжко вздохнула она. – Признание нам надобно от великого князя. Право на княжество наше надобно отстоять.

– Странные вы, женщины. Как думаете, непонятно. С какой стати Василий захочет нас признать, коли я его, ровно шавка дворовая, за пятки кусать начну? Вот то ли дело Стекольну мы встряхнули – это да! Серебро лопатами грузили.

– Забудь ты про это серебро! – пристукнула Елена кулаком по его груди. – Деньги – тлен, пришли, ушли, – и ничего не осталось. Вот земля – это другое. Коли княжество за нами остальные рода признают, то оно после нас детям перейдет, от них внукам, правнукам и далее потомкам, колено за коленом. Серебро горстью черпнул – и меж пальцами утекло. А княжество – оно навечно. В нем наши потомки ужо до Страшного суда править станут.

Егор оценивал перспективы феодального землевладения несколько иначе, но расстраивать любимую не захотел.

– Доверься мне, – шепнул он, приподнялся, сдвинул ее голову и крепко поцеловал. – Я сделаю все, как надо.

– Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь, – горько вздохнула княгиня. – Хорошо, я открою тебе тайну. О ней не знает никто, и ты, смотри, никому не проболтайся. – Молодая княгиня понизила голос: – Василий ныне не тот. Не воин совсем. Схваток чурается, войн сторонится, в походы не ходит. Супротив Витовта четыре года тому войну начал, союзников созвал, на поле ратное привел. Стояли войска супротив друг друга долго, да начать сечу Василий так и не посмел. Замириться решил. Через два года на Угру пришел и опять биться не решился. На Тамерлана звали – не пошел. Псков помощи от Литвы просил, тоже меча не обнажил. От Едигея Москву защищать не стал, убег. Биться не захотел, тремя тысячами рублей откупился. Надломилось что-то в душе великого князя. Не желает воевать. Прячется. Ранее воевода московский Афанасий Конь полки, бывало, вместо него водил, ныне же и он занедужил, из постели не встает. Вот сейчас, именно сейчас Москву трепать надобно. Василий воевать не станет, миром сговариваться начнет. Нам же ничего иного и не надо. Одной грамоты, где тебя князем назовет, токмо и достаточно. Да даже просто к тебе пусть обратится с укорами или гневом – и то уже со знатью равен станешь. Каяться можно будет сразу и на верность присягать. После того со стола нас по обычаю уже не спихнуть. Токмо беззаконием.

– Ну, не знаю, – криво усмехнулся Егор. Он не стал говорить о том, что все «великие тайны московского двора», столь оберегаемые его супругой, он заполучил четыре месяца назад всего за триста граммов самогона.

– Ты чего, глухой? – даже отстранилась княгиня. – Сказываю тебе, не в себе ныне Василий! Коли он вдруг преставится и новый князь в Москве сядет, али воевода иной доверенный у него сыщется, то все, не получится у нас ничего с планом нашим. Сейчас, вот прямо сейчас это делать надобно! Уже завтра, просто завтра – и то уже поздно оказаться может!

– Я тебя очень люблю, единственная моя, – ответил Егор. – Ты получишь все, что пожелаешь.

Елена, повеселев, придвинулась, стала целовать его глаза. Внезапно спохватилась:

– И вот еще что… Негоже князю на постоялом дворе обитать, ровно бродяжке бездомному. Коли при Новгороде дела вести хочешь, подворье надобно купить. Ты ведь, сказывал, хорошо у свеев златом разжился? Вот и надобно показать, кто здесь истинно родовитый князь. Трилистник на плече напоказ ведь не поносишь.

Пока Егор с женой нежились в постели, в архиепископских палатах снова собрались на думу истинные правители Новгорода.

– Он требует моего подчинения, отче! – сразу напрямую к архиепископу обратился боярин Кирилл. – Все пришли, все поклонились. Все дружины и ватажники. Князь же этот, безродный, на двор с холопами многими заявившись, послушания от меня потребовал и отчета в готовности моей к походу. Я воеводой избран, я, отче. Он же сего ровно не понимает! Креста не целует, людей не дает, о кораблях ничего не сказывает!

– Тут слова мои бессильны, дитя мое, – развел руками отец Симеон. – Коли воин новгородский сам себя против воли народной ставит, то и народу атаман такой не нужен. Поклониться надобно обществу, да мнения его спросить. Коли вече тако постановит, изгнать придется ушкуйника-князя из Новгорода. Пусть подчинится воле общей, али чтобы и духу его здесь больше не было!

– А коли не послушает?

– Не бывало такого, чтобы человек супротив всего веча пошел, – покачал головой архиепископ. – Либо смирится и тебе поклонится, либо… Сколько ныне воинов ратных для похода собралось?

– Не менее семи тысяч, отче.

– Ну, коли так, то и без него управимся. Пусть вече изгонит его, и одной трудностью меньше.

– Вече изгонит, – пообещал Кирилл Андреянович. – Крикунов умелых у меня в достатке.

– Перекричать вече ты сможешь, боярин, то дело несложное, – неожиданно поднялся с дальнего края стола Александр Фоминич. – Да токмо ведь воли охотников не перекричать. Мнение ихнее при них останется. Ратников за князя Егора уж куда как за тридцать сотен записалось, как мы их под руку воеводы своего ни зазывали.

– Я этих заблудших овец волею Божьей от клятвы освобожу, – пообещал архиепископ. – Изгнаннику ватага не нужна.

– Оно, может, и так, – согласился боярин, – да токмо люди под имя ушкуйника Заозерского из домов своих уходили, с ним надежду на успех похода питают, про его славу слышали. Коли вече его изгонит, сего охотники многие могут не понять. Обманутыми себя сочтут, интерес к походу потеряют.

– На моем подворье для похода четыре тысячи воинов отметилось, – сказал боярин Кирилл. – Сие поболее будет, нежели у столь милого тебе ватажника! Коли его изгнать, оставшиеся примкнут к большинству.

– Однако же и «большинство» на умелость ватажника сего надеется. Они хотят в поход под воеводою умелым идти, а не под торговцем ганзейским!

– Да я в набегах ушкуйных всю молодость провел, на лавке лежачи хлебные оброки не пересчитывал! – моментально окрысился Кирилл Андреянович. – Не тебе меня торгом попрекать!

– Бояре! – укоризненно покачал головой архиепископ. – И тебя, сын мой Александр, прошу… Не нужно сотоварищей своих задирать. О деле мысли свои сказывайте, о деле! Коли задумка какая имеется, подскажи. Может, по ней и решим.

– Полагаю, не стоит с вече спешить. Подождать ден пять-шесть надобно да людей опытных к нему послать. Пусть поговорят, вразумят гостя нашего. Склонят к поступку правильному. А уж коли не получится, то тогда и гнать.

– Говаривали уже, и не раз! – недовольно произнес боярин Кирилл. – Он сказывает, что он князь, а потому я под его рукою ходить должен. А иначе невмочно. Сам же без роду и племени! И на обычаи новгородские мы ссылались, и на слово пастырское, и на знатность мою, все без толку…

– Прогнать никогда не поздно, сын мой. Раз боярин Александр Фоминич предлагает поговорить, возможно, он и найдет нужные и правильные слова? – улыбнулся отец Симеон.

– Я попытаюсь, – склонил голову боярин.

Александр направился к князю Заозерскому, но на постоялом дворе Егора не застал – тот вместе с супругой, Михайлом Острожцем и несколькими ватажниками осматривал Амосовское подворье.