Текст книги "Басаргин правеж"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– В присутствии бояр… – подьячий вписал имена друзей, – учинен допрос варзугского крестьянина… На коего слуга купца Бачурина Беляш из Териберки как на вожака татей терских указал… – Спохватившись, Басарга поднял голову, с тревогой спросил: – Ты ведь Потап по прозвищу Рябун – али отречешься?

– Не, не отрекусь, – покачал головой разбойник.

– Ну и слава Богу, – кивнул опричник. – На тебя человек, в грабеже пострадавший, указал, что ты с сотоварищи караван купцов двинских разграбил с царскими податями, четырех корабельщиков при том живота лишил, а еще полста поранил тяжело и мало. Признаешь?

– Нет.

– А коли так, то имена сообщников… – продолжил было по инерции Басарга, споткнувшись только на середине фразы: – Как не признаешь?

– А вот так! – оскалился душегуб. – Не было-то меня там, не знаю где. Рыбу я ловил, на тоне-то своей был у Рябозера, лопари тамошние-то тому свидетели. Да токмо ныне они с оленями на новые пастбища-то ушли, не найти.

– Ты ведь при аресте от сего не отпирался! – возмутился опричник.

– Вот как не отперся-то, тогда бы и вешал. Ныне дело иное, с бумагою. А на бумагу-то сего признавать не желаю! Не виновен-то я, не было! Чи-ист! – выкрикнул Потап.

– Пишу, пишу, – успокоил его опричник. – Не признал. Посему и испрошен далее с пристрастием. Кат, начинай!

Палач кивнул, вцепился в свой конец веревки, потянул. Однако пленник оказался слишком могуч и остался стоять на месте, заметно перевешивая своего будущего истязателя. Тимофей Заболоцкий рассмеялся. Похоже, будучи столь же крупным, представил себя на месте разбойника. Но подьячему было не до смеха, и он подозвал съежившегося в углу Беляша:

– Ну-ка, иди подсоби!

Вдвоем с рыбаком кату справиться удалось. Не без труда вытянув связанные за спиной руки разбойника выше головы – так, чтобы ноги от пола оторвались, – палач торопливо намотал натянутый, как тетива, канат на крюк в стене, глянул на Басаргу.

– Начинай, – кивнул боярин.

В воздухе прошелестел кнут, обнял тело поморца, и тот охнул от нестерпимой боли.

– Признаешь? – тут же поинтересовался опричник.

– Нет… – выдавил сквозь зубы душегуб.

Басарга опять кивнул, и кат заработал кнутом уже без остановок, мерно и работяще. Потап поначалу только вскрикивал, потом неудачно дернулся – и руки его вывернулись из плеч, могучее тело повисло на связках, разбойник заорал в голос. Опричник снова спросил:

– Нападение признаешь?

– Нет… Невиновен… – опять упрямо выдавил тот.

– А мужик-то крепок, это надолго, – недовольно сказал Софоний. – Может, мы пойдем, пива пока выпьем?

Бояре были людьми привычными и к крови, и к боли, своей и чужой. Не раз в походы ходили, в сечах рубились. И животы кололи, и кости дробили, и горло резали. Однако же допрос с пристрастием все равно оставлял у всех тягостное впечатление.

– А коли он сейчас признается? Кто подтвердит? – попытался остановить их подьячий.

– Этот не признается, – хмыкнул, поднимаясь, Заболоцкий. – Сразу видно – кремень.

– Не, не признает, – мотнул головой Илья Булданин и тоже с готовностью вскочил.

– Имейте совесть, побратимы! – взмолился Басарга. – Нельзя же одному спрос вести!

– Мы тебе верим, подпишемся…

– Да не бойся. Вернемся скоро, – пообещал Софоний. – Токмо горло промочим.

– Да признавайся же! – рявкнул на разбойника опричник.

– Не… Винов… – слабо выдохнул Рябун.

– Чтоб тебя волки съели! – зло сплюнул подьячий и рявкнул на ката: – Уснул, что ли, дармоед?! Работай!

Палач встрепенулся, удары кнута явно потяжелели. Мужик закряхтел, вздрагивая и крутясь на веревке. Басарга откинулся на стену и прикрыл глаза.

Спустя некоторое время хлесткие щелчки кнута стихли. Опричник встрепенулся, наклонился вперед.

– Обеспамятовал он, боярин, – развел руками кат.

– Ага… – почесал в затылке подьячий, взялся за перо. – Под кнутом безвинно оговоренным себя назвал… – вывел Басарга итоговую запись и отложил перо. – Выходит, на нем пока обвинений нет.

– Знамо, нет, коли даже «с пристрастием» не признается, – пробормотал палач, развязывая веревку. Вскоре тело тяжело ухнулось на пол. Кат отволок его в сторону, уложил на солому. Сбегал к своим вещам, вернулся с горшочком, сдернул тряпицу с горлышка и принялся осторожно натирать иссеченное кнутом тело.

– Ты чего там делаешь? – спросил Басарга.

– Жир со зверобоем и подорожником, – пояснил палач. – Дабы не загнило…

Опричник одобрительно кивнул. Воспаление ран и хуже того – смерть татя от антонова огня ему тоже была бы не с руки. Пусть живет, сколько возможно.

Для ката работа оказалась привычна: управился быстро. Закрыл горшочек, поднял глаза на опричника:

– Что теперь, боярин? Душегуб-то, выходит, невинно оговорен?

– Выходит, – согласился подьячий, и они оба повернули голову на паренька из Териберки. Тот сидел в углу на собранной в небольшую кипу соломе и теребил шапку. Палач кивнул и пошел к нему.

– Вы чего? – Мальчишка, похоже, не осознал грозящей опасности и сам встал, увидев к себе интерес.

– Знамо, чего… – Кат начал его раздевать.

– А чего? – все еще не догадывался Беляш.

– Поговорку слыхал – «Доносчику первый кнут»? – Палач повел его на середину комнаты. – Ведаешь, откуда пошла? Коли Потап Рябун не тать, выходит, понапрасну ты его оговорил и истинных душегубов покрываешь. Али сотоварищи-корабельщики не сказывали тебе, отчего в свидетели идти не желают?

Да уж, доносительство на Руси завсегда было делом рискованным. Коли обвиняемый оказывался слишком крепок, то на дыбу шел уже обвинитель, а коли крепок доносчик – опять обвиняемый, и сыск с помощью безжалостного палаческого кнута продолжался до тех пор, пока один из двоих не ломался и не признавался во лжи.

Случалось – осужденным именно доносчик и оказывался.

– Признавайся, корабельщик Беляш, слуга Бачурин из Териберки, – придвинул к себе чистый лист Басарга. – Правду ли сказывал о вине крестьянина сего али напраслину возводил?

– Дык правду, боярин… – дернулся оказавшийся на привязи мальчишка, без одежды ставший вовсе щуплым и крохотным, будто искупавшийся котенок.

– А он сказывает – оговор, – виновато вздохнул подьячий и кивнул.

Веревка натянулась, Беляш завизжал:

– Нет, не надо!!! Это не он, не он! Отпустите, не бейте!

– Чего у вас? – заглянул в пыточную Софоний и, сразу все поняв, крикнул в дверь: – Не признался, Тимофей! С тебя бочонок!

– Мы же не забивались, друже! – вслед за боярином Зориным в пыточную заглянул Заболоцкий.

– Ан все едино ты за своего татя болел.

Потап Рябун застонал, приподнял голову и тут же ее уронил.

– Коли не он, тогда кто? – спросил юного корабельщика Басарга.

– Дык, не знаю-то, не ведаю… Из Териберки я, не здешний. Окромя его, никого-то не знаю! Да и его токмо в церкви-то признал. Вижу, тать идет, каковой-то разбоем командовал… Проследил… – мальчишка заплакал. – Не надо… Не бейте…

– Опять его татем называешь? – опричник стрельнул глазами на палача, тот дернул веревку. Беляш заорал:

– Нет, нет, не он!!! Не называю!

Боярин Заболоцкий тем временем, войдя в пыточную, водрузил на стол полуведерный бочонок, ловким ударом выбил донышко, отхлебнул через край несколько глотков, крикнул:

– Илья, корец принеси!

– Вас, други, то нет вовсе, то много слишком! – не выдержал Басарга, придвинул вино, тоже отпил немного через край, прокашлялся, громко спросил: – Кого покрываешь, маленький негодяй? Сказывай!

– Нет-нет, никого-то! Не бейте! – Согнувшись, паренек уже покачивался на натянутой веревке. – Не знаю-у-у!!!

– Может, Наума Грустного из Кандалакши? Или Никодима Кислоухого? Урсуса-варяга из Умбы? Говори! – Басарга поднялся, подошел ближе, резко дернул веревку: – Покрываешь?! Кого?! Склопича Порьего покрываешь? Шитика-варяга из Порьей губы? Спиридона Соловецкого?

Рябун, постанывая, приподнялся на локте, перевернулся на спину, вскрикнул.

– Лежи тихо, душегуб крепленый, – посоветовал ему боярин Тимофей, черпнул вина, подошел, присел рядом: – На, выпей. Легче будет.

– Кат, кнута ему!

– Не-ет! Не бейте! Я все скажу, все!

– Покрываешь?

– Покрываю!

– Кого?!

– Всех… Покрываю… Не бейте!

– Наума Грустного покрываешь?

– Да!

– Никодима Кислоухого?

– Да!

– Урсуса-варяга?

– Да… – опять захныкал Беляш. – Только не бейте, дяденька!!!

Басарга взялся за перо, стал торопливо записывать показания. Софоний обошел стол, присел на краешек, тихо спросил:

– Ты чего делаешь, друже? То ведь не он сказывает, то ты сам разбойников выбираешь. А вдруг невинных повяжешь?

– Не боись, тех, кого надобно, возьмем!

– Откуда ведаешь?

– А я провидец, – подмигнул ему Басарга.

Потап Рябун издал звук, больше похожий не на стон, а на проклятие. Подьячий поднял голову, встретился с ним глазами. Разбойник зло оскалился.

– Я сюда на сыск приехал, Потап, – сказал Басарга. – И я вас повяжу. Всех. Не сумневайся. – Опричник повысил голос: – Снимай вопрошаемого с дыбы, кат. Ныне с него достаточно.

Поутру собачьи упряжки снова помчались в путь, чтобы сцапать заподозренных в разбое с Порьей губы и из Колвицы. Вместе с опричниками ехал бледный паренек из Териберки, который при указании на найденных Басаргой поморцев согласно кивал:

– Этот! – после чего жертву немедленно вязали и кидали на нарты.

Застенок, приготовленный воеводой для возможных пленных, но пока плотно забитый сеном – пришлось вычищать, сметывая заготовленный для лошадей корм в открытый снегу и ветрам стог. Теперь в застенке было тесно и шумно. Но еще шумнее – на дворе, где постоянно стенали и плакали жены и матери схваченных разбойников. Боярин Оничков морщился и ругался, лишившись привычного сонного покоя, но несчастных не гнал и даже дозволял им греться в людской своего дома. Что поделать – по обычаю, на содержание арестантов казна никогда не тратилась. Есть и одеваться они должны были в то, что принесут родичи или «Бог пошлет» [16]16
  Сейчас трудно такое представить, но пленных и арестантов даже выводили на рынки городов, чтобы они могли просить подаяние себе на пропитание.


[Закрыть]. Так что плачущие под окнами тюрьмы семьи – неизбежная часть любого сыска.

Сыск же тянулся вяло. Крестьянин Никодим Кислоухий от участия в разбое отрекся решительно, указав на то, что до его выселок двинские ладьи не дошли и потому он о них не знал и знать не мог. Спиридон Соловецкий назвал поручителей, что могли подтвердить его поездку в Кандалакшкую обитель аккурат в дни разбоя, солевар Урсус утверждал, что просто проплывал мимо стоянки и на глаза корабельщику попался случайно, Скопич и Шитик даже на дыбе клялись, что не грабили двинцев, а токмо помочь им пытались и бежали в лес вместе с несчастными жертвами. И только то, что в рассказе последних было слишком много путаницы, оставляло надежду на новые подробности.

Спустя неделю подьячий Леонтьев приказал снова доставить на допрос Потапа. Рядом с ним всю дорогу бежала замотанная в какие-то лохмотья баба, воя и скуля. Время от времени она обгоняла мужа и кидалась на колени перед Басаргой:

– Помилуй, боярин! Не убивец-то он! Христом-Богом клянусь! Смилуйся-то, не губи!

С большим трудом удалось вытолкать несчастную за дверь, не пуская в пыточную. Внутри кат раздел разбойника, смотал ему руки за спиной, отступил, покачивая кнутом.

– Чего хочешь от меня, боярин? – оскалившись, спросил его мужик. – Я ведь здесь-то лежал, когда ты щенку бачуринскому спрос учинял! Все слышал! Отказался-то он от слов своих. Оговор это был пустой. Я к татьбе-то непричастен.

– Лежал, молвишь, – подошел ближе опричник. – Коли так, то слышал и то, что вас, душегубы, я поименно ведаю. Просто всех отловить еще не успел. Завтра в Кандалакшу за груманами поеду, опосля в Умбу за варягами. Ты крепок, да ведь таковые не все. Из полусотни хоть един, да заговорит. А как только один признается, то и остальным отпираться смысла нет. Заговорят все разом. Дыбу мало кому стерпеть по силам. Ты атаманом в разбое был. Я о том знаю, ты о том знаешь. Так что укажут на тебя сотоварищи, не отвертишься.

– Как укажут, боярин-то, тогда и спрашивай! – вскинул подбородок Потап. – Ныне чего пристал?

– На совесть твою христианскую надеюсь. Что покаешься, дабы грех с души своей снять.

– Не в чем мне каяться, боярин! По совести-то поступал, и люди все дела мои одобряют.

– Может статься, потому одобряют, что пока еще никто, кроме меня одного, не ведает, кто двинцев рубил и резал, кто ладьи грабил, куда добро увозил. Но как сыск свой я закончу, кару свою получите полной мерой, все до единого! Вспомни, виновных я поименно называл. Отловить оных до весны успею, выслежу.

– Знать ты, может-то, и знаешь. Да беззаконно по подозрению пустому-то людей честных на дыбу вешать. Как бы государь тебя самого за то на дыбу не вздернул! Общество ведь бесчинства-то твои без жалобы не оставит!

– Четверо невинно убиенных, полторы тысячи рублей убытку… Обществу и без того есть над чем поразмыслить. Что до тебя, душегуб… – Басарга вернулся к столу, поворошил бумаги, нашел нужные листы. – То по спросу с пристрастием ты невиновным сказался, корабельщик же Беляш от доноса своего отрекся. Я человек царский, дело свое по закону, без бесчинства творю. Посему висеть тебе здесь снова по весне, когда иные тати на тебя укажут. Ныне же, как ни жаль, карать права не имею. Дома продолжения жди…

Опричник пересек пыточную и распахнул дверь, впуская хнычущую бабу, кивнул на не верящего своим ушам мужика:

– Забирай!

Вслед за вожаком разбойников Басарга отпустил восвояси Спиридона и Никодима, остальным же посоветовал запастись терпением, пока он прочих подельников разбоя привезет, – и отправился к своим побратимам пить воеводское вино и закусывать воеводской семгой.

– Полагаешь, попадутся? – поинтересовался Софоний, зачерпывая ковш терпкой петерсемены и протягивая подьячему.

– Надеюсь, ибо иначе сыск воистину до весны растянется. А может статься, и до осени, – приняв корец, жадно осушил его Басарга. – Хотелось бы побыстрее, бо по Москве я уже сильно соскучился.

– Смотри, как бы навеки в снегах здешних не остаться!

– Ништо, – покачал головой боярин. – Их на большое-то дело всего полсотни собралось. Тут же, мыслю, и двух десятков не выйдет.

– Лопарей токмо жалко, – покачал головой Тимофей Заболоцкий. – Они ведь, как дети, наивные и беззащитные. Посекут их, ой посекут.

– Гнать или скидывать, – посоветовал Илья. – Кому они нужны, лопари-то? За ними не охотятся.

На рассвете опричники, как Басарга и обещал, отправились в Кандалакшу. Два дня пути оказались потрачены впустую – местные жители дружно поведали, что артель китобойная, все люди до единого, на богомолье в монастырь Соловецкий вдруг отправились.

Погрустив, бояре переночевали в местной обители и поутру двинулись, дальше, в Умбу.

Накатанный поморцами тракт шел в полуверсте от берега – кому охота ноги на камнях и корнях ломать, когда рядом ровная и прочная дорога зимними морозами проложена? Темная лесистая суша то отступала, то вдруг выбрасывала каменистые мысы почти до самой дороги; то пряталась за обширные камышовые заросли, то расстилала широкие плесы, в которых песчаные пляжи и вода, спрятанные под снежным одеялом, незаметно переходили друг в друга.

Бояре лежали тихо, укутавшись в теплые меховые пологи, упряжки мерно катились по сверкающему под низким солнцем насту. Собаки дышали паром, быстро перебирая лапами, даже не оглядываясь на своих каюров, словно предоставленные самим себе. В этой свободе четыре самые сильные упряжки ушли почти на три сотни саженей вперед, остальные одиннадцать держались совсем рядом.

Впереди показался очередной мыс, опушенный на кончике камышовыми зарослями. Басарга, ехавший на первых нартах, опустил руку к щиту, берясь за рукоять. Однако его упряжка, равно как и упряжка Тришки-Платошки, и пустая – промчались мимо плотной коричневой стены, опушенной черными кисточками, никем и ничем не потревоженные. Опричник разжал было руку – и тут вдруг позади раздался громкий переливчатый свист.

– Назад! – поднявшись, схватил лопаря за плечо боярин. – К мысу правь!

Нарты соскочили с гладкого наста на снег, прыгая и разбрасывая снежную пыль, стали быстро разворачиваться, направляясь к самому основанию камышовых зарослей. Басарга, выхватив саблю и сжимая щит, стоял на одном колене и смотрел, как по ту сторону мыса разворачивается смертная схватка. Его побратимы, спрыгнув с нарт, быстро шли вперед, прикрываясь щитами. Высыпавшие из зарослей люди бежали опричникам навстречу, размахивая топорами и мечами. В воздухе мелькнуло несколько гарпунов. Но попадали они, естественно, в щиты – бояре их просто отбрасывали, и холопы тут же подавали хозяевам другие.

Гарпунов подьячий опасался превыше всего – и о том, как от них прикрыться, позаботился особо, прихватив по четыре деревянных диска на каждого опричника. А вот поморы, похоже, до такой простой вещи, как передовой дозор у врага, не помыслили, прикрытия не выделили – и теперь Басарга с холопом беспрепятственно выскочили на мыс, отрезав татям единственный путь отхода к лесу.

Тут камыши затрещали, на тропку выскочили четверо мужиков в меховых шапках и длинных кафтанах из толстой кожи. Двое – с гарпунами, толщиною в руку, и наконечником, похожим на лезвие бердыша. Замахнулись…

Услышав резкий выдох, боярин пригнулся, толкнул вперед щит, подпирая левый край локтем, правый – рукоятью сабли, а нижний опустив на колено.

Хруст, толчок! Толстое граненое острие пронзило доски, выйдя с внутренней стороны на добрых две ладони, и остановилось всего в вершке от лица опричника. От мощного удара колено и локоть сразу заныли, а щит отвалился. Крепко засевшее в нем оружие чуть не в пуд весом за рукоять было, понятно, не удержать.

Услышав второй выдох, подьячий кинулся вправо, падая в снег, и второй гарпун, что должен был пронзить его, когда опустится деревяшка, мелькнул мимо.

– Тришка!

– Лови! – Холоп отстал на несколько шагов и потому запасной щит не подал, а метнул, только чудом не раздробив им хозяину ступню.

– Запорю! – выдохнул Басарга, но совсем тихо и невнятно. Поморцы сейчас его беспокоили куда более, нежели наказание непутевого слуги.

– Бей его! – Четверо разбойников дружно ринулись вперед, теснясь на узкой тропке, и один тут же отстал, ступив в сторону и увязнув по колено. – Смерть!

Несмотря на грозный вид, широкие плечи и немалую силу, грумланы Басаргу особо не пугали. Метнув гарпуны, они остались с ножами, а вот хмурые бородачи в малицах за ними походили на охотников и могли удивить неожиданностью…

– Сдохни! – Первый попытался уколоть коротким лезвием засапожника.

Опричник просто отгородился от него щитом, рубанул второго по груди. Тот отпрянул, раскидывая руки – чтобы не отрубили. Басарга же, отдергивая клинок, увел его под щит, подсекая первому противнику ноги, прыгнул на второго. Тот пригнулся. Не столько увидев опасность, сколько почуяв ее нутром, боярин качнулся, поворачиваясь, – топор врезался ему в плечо, снося, срывая с бахтерца железные пластины и опрокидывая опричника на спину.

– Ага!!! – Грумлан кинулся в атаку, вскидывая нож, и сам же напоролся на выставленное острие сабли. Вскрикнул от боли, опустил глаза, бросил нож и схватился за живот, пытаясь задержать струящуюся кровь. Отпихнув его ногой, Басарга поднялся.

Бородач осуждающе поцокал языком, вытянул косарь, удерживая его лезвием вниз, левой рукой расстегнул пояс, быстрым движением намотал на руку, превращая ее в подобие щита.

Тут неожиданно для обоих на тропу выбрался завязший в снегу второй охотник, вскинул топор, ринулся в атаку…

– А-а-а!!!

Опричник подставил под удар щит, а когда помор попытался выдернуть крепко засевшее в дереве оружие, оглушил его ударом рукояти в челюсть.

К этому моменту как раз подоспел Тришка-Платошка, тоже выхватил саблю и стал по широкой дуге обходить бородача, норовя оказаться за спиной. Басарга решительно двинулся вперед, не позволяя врагу ни отступить, ни оглянуться, и… Охотник распрямился, решительно бросил на снег и нож, и пояс:

– Твоя взяла, боярин, вяжи… Верно Потап сказывал-то, нельзя тебя трогать. Токмо хуже прежнего все-то обернется.

– Верно сказывал, – согласился Басарга. – Раньше я токмо про пятерых из вас проведал, теперича половина в руки пришла.

– Дозволь пораненным помочь? – Охотник указал подбородком на грумланов, что катались в снегу, оставляя кровавые пятна.

– Дозволяю. Токмо… Тришка, пощупай его. Как бы засапожника или кистеня бывалый человек не заныкал.

– Эх, боярин… – Бородач вытряхнул из рукава на снег железный шарик на ремешке, потом извлек из голенища короткий нож с роговой рукоятью, положил рядом. – Верно Потап молвил-то, провидец.

– Тришка, проверь!

Холоп подступил, охлопал пленника и вскоре показал Басарге еще один, узкий и длинный, как шило, нож.

– Вот теперь лечи, – разрешил опричник.

Боярин Леонтьев бросил щит с засевшим в нем топором, отобрал у холопа целый, быстро обогнул камышовые заросли – но его побратимам помощи не требовалось, справились.

Поморов в засаде сидело осьмнадцать человек, еще трое ждали в лесу с лошадьми и санями. Бояре взяли всех, кроме коноводов, успевших прыгнуть в седла. Кого оглушили, нескольких ранили, иные сдались сами, поняв, что топором и ножом одетых в доспехи опытных воинов не одолеть. Кабы гарпуны в цель попали… Но не вышло, щиты помешали.

– Теперь и в Умбу не надобно, – решил подьячий, брякая оборванными пластинами доспеха, и приказал холопам: – На сани татей кидайте и в Кемь везите. Теперь сыск не то что сдвинется, птицей полетит…

Учитывая прежний опыт, опричники первыми подвесили на дыбу не упрямых мужиков, не привыкших к лишениям груманов или покрытых шрамами охотников, а поморов помоложе. Тех, что считали разбой за игру, а про войны знавших лишь из лопарских сказок. И начался спрос не с двинского разбоя, а с засады, устроенной против царских слуг, – отрицать которую взятым на месте татям смысла не имело. А когда бедолаги разговорились – уже и на прежние душегубства разговор перешел.

Вскоре допросные листы стали заполняться – а вслед за ними заполняться застенки, под которые воеводе пришлось отвести еще два амбара.

Перед Рождеством собачьи упряжки снова въехали на лед Варзуги, промчались до деревни, легко вознеслись на берег, остановились перед храмом, сзывающим мерным звоном на службу. Опричники, сверкая бронями, поднялись на крыльцо, скинули шлемы и вошли внутрь, остановившись у дверей. Перекрестились на иконостас. Басарга принюхался к сладкому ладанному дыму, посматривая по сторонам.

Могучего Потапа Рябуна найти было нетрудно: на голову над всеми остальными возвышался. Подьячий поманил его пальцем. Тот несколько раз осенил себя знамением, отвесил алтарю низкий поклон, подошел:

– За мной?

– Ты знаешь, нет, – с усмешкой покачал головой Басарга. – На тебя разбойники выловленные не указывают. Видать, и вправду чист…

В церкви наступила звенящая тишина. Прихожане внимательно прислушивались к разговору.

– Однако же сыск проведенный показал, что в нападении на слуг царских еще трое татей замешаны. Малые Зимник, Неждан и Трошка из Варзуги в схроне лошадей удерживали, пока разбойники старшие на убийство отправились. От места нападения они скрылись, однако же имена их известны, и ныне к допросу их призвать надобно, а опосля и к наказанию.

Среди прихожан кто-то охнул, метнулся к выходу – и отпрянул, ударившись в закрывающих собой двери опричников.

– Ты, Потап, местный, здешних жителей знаешь. Вот и укажи, где сии недоросли прячутся. На дыбе их место да на виселице. Сам понимаешь, как за дела кровавые платить надобно. А ты живи вольно и счастливо. Супротив тебя никаких показаний нет.

– А коли не укажу? – пересохшим голосом ответил мужик.

– Ничто, – пожал плечами Басарга. – Сами найдем. Дело привычное. Живи, детям радуйся. Совесть твоя чиста, ты оправдался. До тебя сыску дела нет.

– Молчи-и!!! Потапушка! Милый, родненький, нет! – Жена рыбника раньше всех поняла, чем кончится этот разговор, побежала к мужу, сорвав с головы цветастый платок. – Как мы без тебя?!

– Коли покаюсь… Детей-то помилуешь?

– Покаешься и как на духу обо всем расскажешь, – потребовал подьячий. – Во всех подробностях. Кто зачинщик, кто грабил, кто колол и резал, куда добро спрятали? Все!

Женщина с разбегу врезалась в мужа, обхватила руками за шею, дотянулась губами до щеки, но разбойник даже не покачнулся, он повернулся к варзужцам, собравшимся в церкви, и низко им поклонился:

– Простите, люди-то добрые, коли обидел кого али обижу. Виноват. Грешен. Ужо-то не исправить.

– Иди, собирайся, – похлопал его по плечу Басарга. – Собаки ждут.

Впрочем, с таким же успехом можно было приказать Потапу приехать в Кемь и явиться в пыточную. Куда бы он теперь делся? Рыбарь и ехал несвязанным, и в допросную избу пришел сам, и сам разделся, присев голым на скамью в ожидании того, пока подьячий разложит свои бумаги и письменные принадлежности.

– Откуда ты проведал-то, кто средь поморцев на разбой пошел, боярин? – неожиданно спросил рыбак. – Ты же с Москвы-то, никого здесь не знаешь!

– Это просто, – ответил Басарга. – Так просто, что и сказывать не стану. Лучше провидцем считай.

– Стало быть, ловушкой-то обещание твое было? – кивнул Потап. – Я сразу догадался. И не сказал бы никому, да баба-то разболтала. Упредить хотела, позаботилась… Они же, дураки, испугались-то, решили голову твою, больно умную, снести. Насилу сына дома удержал. Он ведь тоже-то рвался.

– На воре шапка горит, – ответил опричник. – Достаточно крикнуть погромче, сами себя и выдаете.

– Обманом, стало быть, детей под дыбу-то да на виселицу заманиваешь? А опосля ими прикрываешься? И как тебе спится, боярин-то, после хитростей таких? Совесть черная-то не душит?

– Моя совесть о четырех убиенных, что на Терском берегу лежать остались, в ухо шепчет, – спокойно ответил подьячий. – Коли не так что сделал, они меня у Всевышнего отмолят. Так что давай, сказывай. Пора с делом сим заканчивать.

Потап перекрестился, вышел на середину пыточной, свел руки за спиной, подставляя их под веревку дыбы.

– Ты чего там мнешься? – удивился Басарга.

– Спроса жду, боярин. Кат-то где?

– На дыбе не твое место, Потап, а мальцов, каковые под кнут пойдут, коли чего утаишь али обманешь. Для тебя же дыба баловство. Коли что, ими тебя пытать стану.

– Подлая-то у тебя все же душа, боярин, – скрипнул зубами вожак разбойников. – Ох, подлая да лживая-то.

– О своей подумай, – ответил опричник, макая перо в чернильницу. – Сказывай, как о душегубстве сговаривались. Чей умысел? Твой али самого совратили?

Допрос длился до утра, однако же мучился подьячий Леонтьев не зря. Сыск был окончен. Теперь он знал все до мелочей.

Самолично отведя разбойника в амбар и затворив за ним засов, Басарга поднялся в свою светелку, стал раздеваться, отчаянно зевая. В глубине комнаты послышался шорох. Боярин тут же метнулся в сторону – на случай, если что-нибудь кинут, – на ходу сцапал с сундука пояс, выдернул саблю, развернулся, вскинув клинок:

– Кто тут?!

– Это я, Светлана. – Наступивший за окном рассвет высветил в изголовье постели девушку лет пятнадцати в платке и нарядном вышитом сарафане. – Исидора-то Кандина дочка.

Она облизнулась и внезапно стала торопливо раздеваться: скинула платок, сдернула сарафан, развязала пояс и спустила юбку, уронила на пол рубаху, в считаные мгновения оставшись совершенно обнаженной. Выпрямилась, опустив руки вдоль тела и развернув плечи.

Опешивший от такого зрелища опричник медленно опустил саблю.

– Делай-то со мной, что токмо пожелаешь, боярин. В невольницы-то свои забирай. Токмо батюшку помилуй!

– Душегуб твой батюшка, – вздохнул Басарга. – Суд его ждет. Ныне сбираемся да через неделю в Москву поедем.

– Отпусти… Его токмо-то отпусти. Тихонечко. Никто и не узнает-то, не заметит. А я отслужу, отработаю. Верной рабыней стану!

– Не могу. Права такого не имею.

– Но ведь малых вазугских-то ты отпустил? Так почему батюшку…

– Вот проклятье! – зло сплюнул подьячий. – Теперь уже и о сем проступке молва разошлась! Раз двадцать теперь донесут!

Он схватил с пола одежду девушки, сунул ей в руки, отворил дверь и выпихнул вон.

Выспаться не удалось. Не успел опричник провалиться в небытие, как его плеча уже коснулся холоп:

– Прости, боярин, воевода кличет.

– Чего ему надо?

– Нешто он мне сказывать станет!

Тихо ругаясь, Басарга оделся, вышел на двор. Здесь светило солнце. А стало быть, при здешнем коротком дне, ему не удалось отдохнуть и часа. Крепость же была бодра и шумна. У застенка и амбаров с пойманными разбойниками гудела толпа – родичи пришли подкормить своих братьев или мужей, показать им детей, поведать о домашних делах. Стрельцы выгружали солому, что уходила ныне с невероятной стремительностью. Ее ведь и заместо постелей стелили, и у порогов всех кидали ноги вытирать, и земляные полы застилали от грязи. А коли вместо трех десятков стрельцов в Кеми две сотни народу постоянно толчется – так и солому стаптывают вдесятеро быстрее.

У коновязи хорошо одетые слуги расседлывали тонконогих туркестанских скакунов. Упряжь была под стать лошадям – шитая серебром, украшенная самоцветами, седла крыты бархатом.

Внезапно на пороге воеводского дома появился в распахнутой шубе купец Прокоп Бачурин, подергал себя за бороду, сошел по ступеням, направился к амбару, растолкал баб, остановился в дверях:

– Что, попались-то, душегубы, голодранцы поморские? Знал я, ведал-то, царский сыск все до донышка раскопает! Висеть вам всем-то ныне, висеть окрест на сосенках и тушками морожеными звенеть! – Откупщик довольно расхохотался и зашагал через двор дальше. Видать, до ветру.

Опричник, с трудом разлепляя глаза, вошел в дом, прошел в горницу – где, понятно, был накрыт богатый стол, – сел напротив боярина Оничкова, решительно налил себе вина в стоящий на краю медный кубок, выпил и спросил:

– Чего звал, воевода?

– Да тут, вишь, купцы холмогорские нагрянули… Подарков привезли… Угощение… – Судя по тому, как заплетался язык боярина, угощение было обильным и хорошо опробованным. – Я тебя к столу кликнуть-то и намеревался. Тебя же нет нигде и нет…

Басарга только вздохнул. Понятное дело, никто днем и не подумает, что другой человек спать может. С искренней душой боярин желал с ним трапезу разделить.

Опричник налил себе еще, выпил, передернул плечами:

– Рябиновая?

– Горчит?

– Крепка… – Подьячий осмотрел стол и наколол себе буженины. Здешнее рыбье изобилие уже начало его утомлять. Хотелось мяса, курятины, потрошков.

– О, боярин Леонтьев! – появился в дверях пахнущий снежной свежестью и сливянкой купец. – Прошу принять-то мои уверения восхищения! Так быстро-то, и всех до единого! Всех татей отловить! Теперича будут-то знать свое место, голодранцы! Дозволь сим скромным даром-то выразить свое уважение…

Откупщик сунул руку под шубу и выложил на стол тяжело звякнувший кошель.

– Хочу увидеть, как их повесят!