332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Прозоров » Воля небес » Текст книги (страница 10)
Воля небес
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:15

Текст книги "Воля небес"


Автор книги: Александр Прозоров




Жанр:

   

Попаданцы



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Внезапно что-то перед ним мелькнуло, в груди возникло море нестерпимо горячего кипятка, плеснуло в стороны – и он потерял сознание…

* * *

Очнулся Басарга с таким ощущением, словно у него на груди лежит огромный, тяжелый валун с торчащими во все стороны острыми гранями. Он открыл глаза, попытался было встать – но «валун» не дал, послав по телу волну такой боли, что боярин громко застонал и, откинув голову, снова опустил веки.

– Очнулся, батюшка?

От таких слов Басарга Леонтьев снова дернулся, посмотрел на звук… Но это был всего лишь Тришка-Платошка, держащий в руках деревянную миску.

– Что это было? – поморщился боярин, с трудом хватая ртом воздух.

– Сказывают, топор в тебя метнул кто-то. На юшмане две пластины рваные да поддоспешник разрезан. Но сама рана неглубокая, аккурат в кость грудинную удар пришелся. Но кости, вестимо, поломаны. И грудина сама, и ребра ближние. Лекаря у нас на шитике нет. Он бы вернее сказал. Мальчишка наш шустрый, Тимофей который, молвил, месяца полтора тебе теперь лечиться. Ходить, сказывал, через неделю сможешь, дышать через три. Через месяц здоров ужо будешь, но боли и слабость токмо через полтора месяца отпустят.

– Он не мальчишка. Он капитан! У него на то звание патент адмиралом царским выписан! – не без гордости поправил холопа Басарга. – Учат их в приюте на совесть. Коли сказал – так, верно, и будет. Чего там снаружи?

– Один парусник удрал, два взяли в целости, еще два без мачт, но на плаву, – подробно отчитался Тришка-Платошка. – Польские они, из Гданьска. Гружены рожью. Ныне Тимофей к Борнхольму всех ведет. Капитаны датские у нашего мальчишки прощения прилюдно просили. Каялись за ослушание, просили Карсту-иноземцу не сказывать. У них корабли тоже все поломаны, еле ковыляют.

– Они же языка не знают!

– Да вот вспомнили! – ухмыльнулся холоп.

Басарга тоже усмехнулся – и тут же застонал от боли.

– Это сколько же я валяюсь?

– Да второй день всего, боярин. Но до берега поднимешься. Тимоха… Капитан, то есть… Сказывает, что на культяпках, что заместо мачт у них остались, недели две до берега ползти придется. Да и то при хорошем ветре.

Юный капитан ошибся всего на два дня – в порт Ренне покалеченная эскадра добралась за двенадцать суток. И первое, что увидел Басарга, уже способный выходить на палубу, – так это три изувеченных флейта адмирала Роде, стоящие у причала. Впрочем, на них уже кипела работа: плотники заделывали проломы в бортах, готовили к установке новенькие мачты, ожидающие своего часа на берегу.

Датчанин примчался на шитик через час после того, как «Веселая невеста» пришвартовалась на отведенном ей месте.

– Ты, никак, ранен, мой господин?! – застучал по доскам палубы коваными каблуками Карст Роде, ныне одетый уже в кафтан с золотым шитьем да со шпагой на поясе. Эфес буквально сиял множеством самоцветов и золотых завитков, а борода морехода была так старательно вычесана, что пушилась, словно кошачий подшерсток.

– Не повезло, – кратко ответил Басарга. – А твои корабли кто так лихо пожевал?

– Ты не поверишь, хозяин, в капкан попал! – охотно ответил датчанин. – Возле Карлскруны когг заметил, хорошо груженный да без пушек. Мы все дружно к нему, а тут с наветренной стороны три флейта, да зараз от моря отрезать попытались!

Карст Роде самодовольно ухмыльнулся, постучал пальцами по эфесу:

– Сие есть шпага адмирала тамошнего. Взята абордажем вместе с самими флейтами. – Датчанин прошел из стороны в сторону: – Сеча, скажу тебе, выдалась славная. Половину людей своих я потерял да корабль один из эскадры. Тот, что ныне в ремонте, это свейский, сиречь трофей мой. Два других флейта мы так раздраконили, что подпалить пришлось за бесполезностью. Ну да ничего, мастера тут умелые, через неделю вся эскадра опять на ходу будет!

Через неделю эскадра русского адмирала Карста Роде действительно вышла в море и вскоре пригнала в Копенгаген на продажу аж семнадцать польских кораблей с рожью! Следующий выход в море доставил на торг датского города пять пинков, груженных тканями, железом, салом и пенькой…

Подьячий Леонтьев, увы, участия в этом веселье не принимал. Рана продолжала мучить его болями и кровавым кашлем. Местные лекаря пытались лечить боярина какими-то зельями, ртутными каплями и свинцовыми примочками – но становилось только хуже.

В конце августа корабли Роде снова вошли в порт Ренне, адмирал самолично навестил таверну, в комнате над которой терпеливо дожидался выздоровления Басарга, теперь уже больше лежа в постели, нежели гуляя, поставил кресло рядом с постелью, сел на него, положив руки на колени.

– Как чувствуешь себя, хозяин? – спросил Роде.

– А ты не видишь? – тихо ответил подьячий.

– Вижу, – согласился датчанин. – Не на пользу тебе земля чужая. Мыслю, домой тебя отправлять надобно. Там сами воздух и вода целебные, да и стены родные на пользу.

– Ты это к чему ведешь?

– Дошли до меня вести, что после успехов минувших короли свейский и польский эскадру совместную супротив меня собирают, – потер ладонью о ладонь Роде. – Быть, мыслю, битве большой и кровавой, и победитель битвы сей в море Восточном еще долго править будет и законы утверждать.

– Ты желаешь стать королем?!

– Я не так глуп, мой господин, – покачал головой датчанин. – И понимаю, что силой своей супротив двух полных флотов двух могучих королевств мне не устоять… Но, боярин, – резко наклонился вперед Роде и яро сверкнул глазами: – Нешто ты бы на моем месте не рискнул?! Я могу стать королем всего Восточного моря!

– Ты русский адмирал! – напомнил Басарга.

– Я не забыл, – выпрямился датчанин. – И в битве супротив двух злейших врагов царя Иоанна я готов с честью погибнуть во славу русского оружия!

– Ты это к чему, адмирал? Просишь, чтобы тебя в русской земле похоронили?

– Иная просьба у меня, хозяин, – опять понизил голос датчанин. – Так вышло, что в имении твоем, в деревне Стеховской у девицы Светлой дитятка о прошлой весне родилась. Мне тут в голову пришло, что приданое ей зело пригодится. С хорошим приданым ее замуж и с дитем охотно возьмут. Я велел в трюм «Веселой невесты» погрузить кое-что. Сундуков несколько с добром всяким. Отрезами, посудой, платьями. Ну, в общем, чего на глаза попалось. Передашь? – И он торопливо добавил: – Твоя доля добычи, мой господин, тоже там положена. И на корабль, и на холопов. Иное добро у вас втрое-впятеро супротив здешнего стоит. Так лучше кружева да бархат натурой довезти, нежели тут продавать, а там покупать обратно!

– Ты хочешь отправить шитик на Русь? – удивился подьячий.

– Ну, не на телегах же я тебя через моря в такую даль отправлю! – развел руками Роде. – Опять же, в битве грядущей капитан Тимофей, языка не зная, не столько помогать, сколько мешать станет. А так от его умения польза выйдет…

Датчанин поднялся и сухо добавил:

– Я уже распорядился отнести тебя на борт. Сегодня же и отплываете.

Через два часа низкобортная «Веселая невеста» вышла из порта Ренне в море и повернула на север, сопровождаемая полным бортовым салютом всей стоящей на рейде эскадры отчаянного морехода Карста Роде.

* * *

Погибнуть в великом морском сражении первому русскому адмиралу не довелось. Судьба ехидно посмеялась и над ним, и над его врагами. Польскую эскадру, пришедшую воевать против русского адмирала, датчане заманили в бухту Копенгагена и конфисковали, не позволив сделать по врагу ни единого выстрела. А в октябре тысяча пятьсот семидесятого года в том же Копенгагене был арестован и сам Роде – его взяли на берегу, в таверне, после чего и царский флот попал в датскую казну.

Итак, в июне семидесятого года русский адмирал Карст Роде вышел в Варяжское море на одном лишь протекающем шитике, к середине июля он уже полностью перекрыл это море для навигации враждебных держав, доведя в итоге свою эскадру до семнадцати вымпелов, а в октябре все того же семидесятого года оказался в тюрьме, ожидая виселицы. Во всяком случае, именно виселицы требовала ему собравшаяся в декабре в Померании конференция морских держав: Швеции, Франции, Польши, Дании, Саксонии, города Любека, Гданьска, Бремена и еще нескольких ганзейских городов…

Большая война

– Долгонько ждать тебя пришлось, подьячий Басарга Леонтьев, – укоризненно покачал головой государь Иоанн Васильевич, глядя на слугу с высоты своего трона. – Помнится, еще летом грамота тебе отослана была, а ныне уж Рождество на носу. Ты же токмо сейчас заявился. Чем оправдываться станешь?

Несмотря на то что двор царский ныне пребывал в Александровской слободе, Иоанн был одет в крытый шелком, стеганый халат с бархатным воротом и краем подола, а голову его прикрывала такая же бархатная с атласным краем тафья. Несколько молодых слуг, стоящих по сторонам от трона, тоже одеты были хорошо: цветные сапоги и шаровары, ферязи и кафтаны с вышивкой, пояса наборные. Сиречь – никаких ряс и скуфий, крестов и икон. Службу в здешнем соборе, как слышал Басарга, «игумен всея Руси» тоже уже давненько не вел. Похоже было, что остыл правитель к своему монастырю, наигрался.

Впрочем, после того как церковный собор буквально загрыз достойного, но худородного митрополита, а виновного в смерти святителя архиепископа царь самолично обвенчал с пегой кобылой, после чего сослал куда-то на окраину – остыть к схиме было совсем не удивительно. После всего пережитого Иоанн заметно осунулся и пополнел. Причем полнота была не веселая и притягательная, как в Матрене, а тяжелая, нездоровая.

– Чего молчишь?

– Прости, государь, – склонил голову боярин Леонтьев. – В схватке морской ранен был, болел тяжко. В поместье везли, почитай, месяц. Там о приказе твоем и узнал. Но пока исцелился, распутица настала. Токмо после нее в седло подняться и смог. Посему и припозднился.

– Ну да, как же, помню, – нахмурился Иоанн. – Брат мой король польский и литовский Сигизмунд Август письмо в августе прислал, в коем попрекал сильно, что войну не по правилам веду, урон большой честным купцам причиняю и по морю Варяжскому плавать вовсе невозможно стало. Стыдно мне за то быть должно, позорно, а корсаров своих я, мол, обязан отозвать.

– Но ведь ты сам сей приказ отдавал, государь! – вскинул голову Басарга. – Жечь, разить и захватывать!

– Да, я, – согласился Иоанн. – Так ведь я тебя не ругаю, а хвалю, нешто ты не понял? Коли король мне письма такие присылает, стало быть, припек ты его крепко. За то награду получишь особую… – Царь опять нахмурился.

– Государь? – встревожился Басарга.

– Кости мне чего-то ломит, мочи нет, – поднял голову царь. – Когда в бане попарюсь, так чуток отпускает. Но порою опять подступает… Поститься надобно чаще. В пост вроде как легче.

– Но, государь… Может статься, чудотворные мощи Варфоломея Важского? – осторожно намекнул подьячий. – Многих исцелили!

– Была у меня сия надежда, – неожиданно повысил голос Иоанн. – Да слуга самый верный пропал куда-то! Да так, что не сыскать!

– Виноват, государь, – опять склонил голову Басарга.

– Ладно, не гневаюсь, – скривился Иоанн. – За письмо Сигизмунда многое простить согласен.

– Прикажи, государь! Я мощи прямо к твоим ногам доставлю.

– Не к месту ныне! – вскинул руку царь. – Иная беда державе нашей грозит. Купцы и послы наши из Царьграда османского доносят, оправился султан после астраханского похода. Силу набрал новую, а ненавистью пылает прежней. И от обиды за поражение минувшее ненависть сия токмо сильнее в душе его горит. Поход новый басурмане готовят. Страшнее прежнего, да притом не на украины державы нашей направленные, а в самое сердце метится. Рати османские десятками тысяч исчисляются, пушки сотнями, янычары, сказывают, любых воинов в мире сильнее. Большая война грозит Руси православной, большая кровь на земле нашей прольется.

– Я понимаю, государь!

– Что делать, тебе ведомо. – При боярах, не посвященных в великую тайну, Иоанн даже полунамеком не выдал, о чем именно идет речь. – Доверенные люди доносят, армии басурманские уже созываются и по весне в поход выступят. Будешь в Москве – о планах ответных думы боярской узнаешь. Ступай… – Государь тоже поднялся. – А я попариться схожу… Может статься, полегчает.

Басарга ослушаться не посмел, тем же днем поднялся в седло, направляясь обратно в поместье, и вечером после ведьмина дня [31]31
  31 декабря, по русским поверьям, знахари изгоняют ведьм из всех домов и деревень.


[Закрыть]
спешился возле Важской обители, остановил Тришку, собравшегося расстегнуть подпруги:

– Не нужно. Скачи в усадьбу, Тумрума о моем приезде упреди. А то вечно он не готов. Скажи, я, может быть, еще и всенощную отстою.

– Коли так, боярин, скакуна твоего напоить надобно, сена задать…

– Оставь, я сам. – Басарга кинул поводья на коновязь.

Тришка-Платошка изумленно помолчал. Потом пожал плечами и поднялся в седло:

– Мое дело холопье… Приказали – исполню.

Слуга помчался по тропинке в сторону леса. Подьячий, скинув шапку, перекрестился на икону Успения Богоматери, висящую на стене надвратной церкви, помолился. Оглянулся на тропу – мало ли, вдруг слуга вернется? Вошел в ворота. Там, на ведущей к церкви дорожке стоял, опустив голову, одинокий монах.

– Да пребудет с тобою милость Господа, отче, – обратился к нему Басарга. – Дозволь пройти.

– Что, даже не обнимешь? – поднял голову монах.

– Софоний? – едва не сел в сугроб подьячий. – Что за черт? Стоит на пару месяцев отлучиться – каждый раз словно в иной мир возвращаюсь!

– Не богохульствуй, сын мой, – улыбнулся ему побратим. – Ты же в монастыре христовом!

– Тебя ищут за измену? Ты прячешься? Зачем переоделся? – с надеждой спросил Басарга.

– Переоделся, потому что постриг принял, друг мой, – покачал головой боярин Зорин. – Чему ты так удивляешься? С людьми сие случается. И очень часто.

Подьячий зачерпнул горсть снега, отер им лицо и выдохнул:

– Мне нужно выпить!

– Пошли в трапезную, раз уж так невмочно.

– Не-е… – покачал пальцем боярин Леонтьев. – Там ушей лишних много.

– Тогда к Матрене-книжнице? У нее для нас завсегда угощение найдется. Ибо не знаю, как там у нее с торгом, но за работу в приюте хозяин ей оклад, как царскому розмыслу, положил, – подмигнул подьячему схимник.

– Лошадь у тебя тут есть?

– Зачем? До Корбалы полчаса пешком.

Боярин Леонтьев, успев забыть, что собирался на службу, отвязал поводья и пошел рядом с побратимом, ведя скакуна в поводу:

– Давай, сказывай, чего ты там учудил?

– Странно, что спрашиваешь, – вздохнул Софоний. – Ты ведь про меня все знаешь. В грехе зачат, проклятым родился, отверженным жил…

– Не прибедняйся, – покачал головой подьячий. – Отца с матерью ты, может, и не ведаешь, да токмо позаботились они, чтобы и звание у тебя было боярское, и доход надежный, и в книгу Разрядную записали, и кормление выделили…

– Это верно, голода я никогда не ведывал, – согласился побратим. – Ни голода, ни имени, ни звания, ни семьи, ни надежды на оную…

– Сколько помню, на невнимание девичье ты никогда не жаловался.

– Иногда внимания мало, друже. Иногда хочется не красть любовь, не от чужого пирога откусывать, а целиком и полностью себе желанную забрать.

– Ну, Агриппина Оболенская, как я понял, и без венчания, и без родовитости тебе полностью отдалась, из дома с тобою сбежала.

Софоний не ответил, и довольно долго они шли по тропинке молча, с хрустом давя сапогами снежные комки.

– Ты свою Агриппину хотя бы покажешь, друже? – не выдержал Басарга. – Али так прятать и будешь?

– Разве ты не знаешь? Она еще летом родами померла…

– Вот проклятье! – Подьячий скинул шапку, широко перекрестился: – Упокой душу рабы твоей… Прости, друже. Не знал.

– Теперь у меня есть безродная дочка и есть безродный сын, – горько вздохнул Софоний. – А Агриппины нет.

– И как ты решил?

– А ты сам подумай. Родился безродным, жил проклятым, соблазнил многих, влюбился в одну. Ради нее, единственной, даже на измену пошел, от царя и земли отчей отрекшись… Да токмо измена моя, и та провалилась. Надежд никаких, измену в любой миг слуги царские вспомнить могут, а та, ради которой перевернуть проклятие свое пытался, уже в мире ином, сверху мукам моим сострадает. К чему мне такая жизнь, что в ней осталось? Слава богу, хотя бы Господу до рода моего и имени дела никакого нет. Господь всех равно милостью и любовью оделяет – и князей, и убогих. Вот к нему и пришел.

– А как же дети?

– Я их усыновил, доходы свои на них отписал, а уж после того и постригся, поместье двинское в качестве вклада в Важскую обитель принеся. И теперь я, друже, инок Антоний, а вовсе не боярин. Может статься, хоть в монашеской жизни судьба иначе сложится. Здесь у меня тоже, кроме имени, ничего нет. Однако здесь таковые все.

За разговором они дошли до лавки книжницы, и отец Антоний остановился:

– Ты знаешь, иди дальше без меня. Вы с книжницей месяца три не виделись, соскучали. Зачем я вам нужен? – Новоявленный инок осенил Басаргу знамением и добавил: – Поклон ей от меня передавай.

– Передам. А ты в поход собирайся, через неделю выступим.

– Какой поход? Я ведь ныне монах!

– Если ты оставил службу, побратим, это еще не значит, что служба оставила тебя, – покачал головой Басарга. – Помнишь, как мы в полоцкий поход монахов со святыней оберегали? Раз ты ныне монах, тебе, стало быть, со святыней и идти. Кистень и саблю не забудь, одним крестом не обойдешься.

– Подожди… – запутался Софоний. – Монах? Поход? С тобой?

– Угу, – кивнул Басарга. – Со мной и в поход. Али ты забыл, друже, что я подьячий именно Монастырского приказа? Как мыслишь, почему?

Боярин Леонтьев похлопал растерявшегося побратима по плечу и поднялся на крыльцо книжной лавки.

Возле прилавков никого не оказалось. Боярин на правах одновременно и хорошего знакомого, и землевладельца прошел через внутреннюю дверь в заднюю горницу с дополнительным товаром, коробами и прочими хозяйственными мелочами, потом дальше, уже в сам жилой дом и замер…

– Где это я?

Обитые кошмой стены, роскошные ковры на полу, расписной потолок, новый резной стол, слюдяные окна, множество канделябров со свечами.

– Что за чудеса ныне везде творятся, стоит мне отвернуться?

– Нешто ты забыл, любый, – встав из-за стола, одернула платье хозяйка, – что сын мой ныне царский капитан? У него даже патент на сие звание имеется, адмиралом подписанный! Каковы дети, так родителям и живется.

– Мне уже страшно ехать в усадьбу. Боюсь представить, какие сюрпризы ждут меня там!

– Ну, так и оставайся, – закинула ему руки за голову Матрена. – Ночи ныне звездные, ясные. Фряг ученый уже неделю каждый вечер воспитанников астролябии учит, как положение свое земное по небу найти, время по рисунку планет исчислить и в сторонах света не запутаться. Дети все там…

Однако ехать в усадьбу Басарге, конечно, все-таки пришлось. И, разумеется, поутру.

В приюте и поместье, к счастью, более ничего не изменилось. Разве только мальчишек на ванты гонял теперь не датчанин Карст Роде, а капитан Тимофей, иногда называемый дворней Книжник – по матери либо Варяг – по месту, где успел добиться славы. Побратимов, правда, здесь не оказалось – на поместья свои отъехали. Однако новоявленный капитан, хорошо помня, как его самого учили, держал дом призрения в узде и спуску воспитанникам не давал.

Басаргу Леонтьева сразу закрутили хлопоты: ему и отряд в поход снарядить требовалось (а тридцать холопов – это шестьдесят лошадей, каковых в наличии просто не имелось), и повозки собрать с припасами. Хорошо хоть, оружия после морского похода хватало с избытком. Еще требовалось расходные книги старосты проверить, отчеты по тратам на приют, монастырское хозяйство осмотреть – иноки тоже привыкли на его заботу полагаться. Побратимов исполчить, монахов крепких в дорогу выбрать…

Вместо недели, так вышло, целых три подьячий хлопотал, прежде чем его маленькая армия была собрана и должным образом снаряжена. Только двадцать четвертого февраля, на власьевские морозы, в присутствии игумена Важской обители и еще нескольких монахов в приютской часовне Николая-угодника был снят алтарь, из-под него торжественно извлечена рака со святыней, после чего перенесена на отдельный возок и помещена в окованный медными полосами сундук, накрепко прибитый к днищу повозки. Сундук монахи закрыли вышитым бархатным покрывалом, сверху – еще одним. Деревянный каркас задернули полотнищами толстой войлочной кошмы, каковую накрепко притянули к раме прочным шнуром из крученой коровьей кожи, из которой мастера-лучники делают тетиву.

Только после этого подьячий немного расслабился и махнул рукой:

– Трогай!

Гордый донельзя капитан Тимофей, поставленный во главу колонны, тронул пятками коня, спускаясь на лед. На поясе – сабля и топорик, зипун с лисьим воротником зеленый, штаны синие, сапоги алые, на голове – коричневый рысий треух. Красавец! Не новик уже, но боярин. Следом за ним скакали Ярослав и Илья. Настало и их время выйти в свой первый поход. Четырнадцать лет – пора доказать, что ты мужчина, а не дитя.

За ними скакал десяток холопов, далее в окружении пяти иноков ехал возок со святыней, приносящей победу русскому оружию, затем двигались бояре, тянулся обоз из пятнадцати телег и саней с броней, припасами и оружием, потом шли два десятка замыкающих колонну холопов с заводными лошадьми. Вроде бы крохотный отрядик, полусотни не набирается, а на четверть версты растянулся.

С санями и телегами больше двадцати верст в день путникам проходить не удавалось, а потому до Александровской слободы Басарга Леонтьев добрался лишь в начале апреля. Еще до того, как путники нашли место для постоя, Малюта повелел подьячему явиться на обедню, где Иоанн Васильевич, разглядев боярина в толпе, призвал к себе и прилюдно похвалил за храбрость, явленную на войне в Варяжском море. И в знак особого расположения повелел разместить храброго витязя прямо в своем дворце, рядом с собственными покоями.

Так ларец с чудотворной святыней оказался за стеной от царской опочивальни.

Сокровище денно и нощно охраняли монахи, старшим над которыми стал отец Антоний. Не потому, что Басарга благоволил своему побратиму, а в силу заметной, по сравнению с остальными иноками, молодости, крепости телесной и ратному мастерству.

Сам подьячий, понятно, далеко тоже старался не отлучаться. Даже пировал с друзьями здесь, между спрятанным под церковным покрывалом сундуком и просторной постелью – разделить которую, увы, было не с кем.

В первые дни мая примчались гонцы с известием о приближении османской армии.

Через день Иоанн приказал опричникам подниматься в поход. Архиепископ Корнелий, духовник царя, неожиданно рукоположил Антония в сан иеромонаха, сказав, что видит в нем высокую христианскую чистоту, и именем царя приказал полусотне Басарги двигаться рядом с собой. Получалось – прямо в царской свите. Князья тихо роптали, недовольные появлением в своих рядах худородного боярина, но против воли государя не попрешь. А Иоанн Васильевич, набравшийся сил настолько, что уже уверенно держался в седле, время от времени затевал с подьячим беседы, расспрашивая о морских схватках, горячо радовался успехам русских кораблей, словно сам принимал участие в битве, и даже приказал Дмитрию Годунову особо прознать, отчего вестей с Варяжского моря не поступает? Капитану Тимофею после тех бесед нежданно перепала шуба с царского плеча и место подьячего в Пушкарском приказе.

– Ну, вот и все, – на очередном привале сказал сыну Басарга. – Вот ты и боярин. К месту на службе по обычаю кормление полагается, дабы ты мог себя и труд свой обеспечить. Стало быть, новый род с тебя начинается. Как тебе в новом звании? Что чувствуешь?

– Не знаю, боярин, – пожал плечами Тимофей, глядя в огонь. – Ничего. Как-то мимоходом все получилось. Когда ты мне саблю прошлой весной подарил – помню, такой восторг испытал, что чуть до потолка не прыгал. А ныне… Сказали – и сказали. И все.

Боярин Леонтьев поднялся, обошел костер, крепко обнял паренька и прижал к себе:

– Это хорошо… Это хорошо, что тебе сабля моя первой запомнилась. Мне будет приятно знать, что судьба нового боярского рода началась именно с моей сабли.

Даже в этот миг Басарга так и не посмел сказать юному подьячему, что вот уже год тот носит на боку отцовский клинок.

На рассвете государь созвал к себе воевод и князей – причем посыльный прибежал и за Басаргой с сыном, и за иеромонахом Антонием.

Своих слуг царь всея Руси встретил в кресле, без лишних предисловий объявил, указав на стол с несколькими скрученными грамотами:

– Вестники из-под Тулы прискакали, от Коломны и из Каширы. Князь Бельский из Коломны тревожных вестей не прислал, князь Волынский опасности тоже не чует, и токмо князь Михаил Черкасский отписал, что его дозоры рати великие заметили. Исчислили их в шестьдесят тысяч, направлением на Каширу определили. Полагает Михаил Темрюкович, точно на него ворог двигается и через три дня уже к Оке выйдет. Что скажете?

– Полагаю, коли из Тулы известий нет, татары ее далеко стороной обходят, – первым ответил многоопытный князь Воротынский. – Либо и вправду на Каширу нацелились, либо к Коломне двигаются.

– На войне каждому воеводе кажется, что супротив него удар главный нацелен, – степенно кивнул князь Темник-Ростовский, опираясь на резной посох. – Странно, что тульские дозоры ничего не заметили. Такое может статься, токмо если на Коломну басурмане идут. До Каширы от Тулы всего два перехода, на таком удалении от глаз разъездов полевых не скрыться.

– На Коломну ворог идет, – согласился князь Трубецкой, утонувший в рыхлом горностаевом налатнике. Темная борода в цвет опушки терялась среди меха, и было непонятно, то ли налатник прирос к подбородку, то ли борода пришита к сиреневому индийскому сукну. – Неможно из Тулы столь близкого ворога не заметить, каковой на путях каширских движется. Хоть крайние полки, да на глаза бы попались. А коли дальше двух переходов – то уже тракт Каширский.

– А ты что скажешь, Дмитрий Иванович? – обратился к молодому воеводе Хворостинину царь.

– Странно, что из Коломны вести спокойные, – теребя бородку с проседью, ответил князь. – Коли рать прямо на нее идет, отчего Иван Дмитриевич ничего не заметил?

– Может, дозоры татарами побиты? – предположил князь Трубецкой. – Коли рать большая идет, перед нею уцелеть трудно. Дозоры Михаила Темрюковича край рати углядели, тульские воины вообще ничего не встретили, а коломенские дозоры не вернулись. Оттого вестей от них и нет!

– То возможно, – зашевелились князья.

– Что приговорим, воеводы? – сурово спросил Иоанн Васильевич.

– Басурмане силой в шестьдесят тысяч идут, – опять ответил первым Михайло Воротынский. – Наши же полки по пятнадцать тысяч в трех городах раскиданы. На какой ни обрушится армия османская, зело сильнее выйдет и стоптать может. Соединять полки надобно на пути вражеском.

– И где путь сей лежит? – спросил Иоанн.

– Коломна… Или Кашира, – неуверенно ответил воевода.

– Коли Тулу беда миновала, рати оттуда надобно к Кашире направлять, – предложил князь Темник-Ростовский. – Усилив Михаила Темрюковича вдвое, мы его на случай сечи укрепим заметно. Князя Бельского не тревожить, покуда точно о пути татарском не узнаем. Коли на Коломну басурмане нацелены, пусть день-два продержится, а там его полками князя Черкасского подкрепим. А Кашира удар примет – так полки из Коломны к ней в помощь быстро подойдут. С тридцатью тысячами Михаил Темрюкович первый удар сдюжит. Степняков малым числом нам не впервой бить! Главное, чтобы не сбежали.

– Князь Трубецкой? – вопросительно повернул голову Иоанн.

– Разумно, – кивнул тот.

– Князь Хворостинин?

– Разумно, – согласился Дмитрий Иванович.

– Князь Воротынский?

– Мерещится мне отчего-то, что на Каширу бусурмане катятся, – прокряхтел пожилой воевода. – В нее, несчастную, ударят. Но при сем лишние полки к Кашире подтянуть зело правильно выйдет. Я бы и князя Бельского упредил, дабы в подмогу готов был выступить.

– Быть по сему! – подвел итог думе государь. – Приговорили послать воеводе Волынскому приказ всеми силами своими на Каширу без промедления выступать, дабы там совместно с князем Черкасским на пути ворога накрепко встать.

– Приговорили, – согласились воеводы.

– Что же, ступайте тогда, сотни поднимайте. Мы тоже к Серпухову далее пойдем. А вам, боярин Леонтьев со товарищи, поручение у меня особое, – поманил подьячего ближе Иоанн.

– Слушаю, государь…

Иоанн Васильевич подождал, пока князья выйдут из палатки, после чего спросил:

– Все слышал, Басарга?

– Да, государь!

– Вестимо, вскорости покраснеет Ока от крови людской. Биться будут насмерть не сотни, а тысячи. И не за город какой или за крепость, а за всю землю русскую. Шестьдесят тысяч со стороны татарской, тридцать али сорок со стороны нашей. Страшным сие сражение станет, раненым и увечным невесть числа, сколько после него в поле останется…

– Я понимаю, государь. Святыня чудотворная возле поля брани находиться должна, дабы сохранить тех, кто из сечи живым выберется.

– Я не стану отдавать тебя иным воеводам в подчинение, ибо главный долг твой: святыню древнюю в целости сохранить. За нее во первую голову сражайся, – тихо произнес Иоанн. – Ныне в Каширу направляйтесь. Коли ошиблись мы и удар главный в Коломну упрется, туда на рысях поспешай, обоз свой бросив. К началу битвы ты обязан успеть!

– Будет исполнено, государь.

– Тогда отправляйтесь!

Каждый год на берега Оки выходило в дозор до пятидесяти тысяч воинов, а потому дороги были изрядно натоптанными – не заблудишься. Правда, путь, на который свернула полусотня Басарги, был не самым важным. Проселок, трактом назвать язык не поворачивался, но конница без труда шла по нему по три всадника в ряд, а возки ровно покачивались на пологих холмиках колеи, а не прыгали по часто выпирающим корням, как это случалось на лесных проездах возле Ваги. На глазок от Столбовой деревни до Каширы было дня три пути – однако подьячий помнил, что через три дня туда же могли подойти и татары, и спешил, чтобы не опоздать к началу битвы.

Впереди их ожидало сражение, равного которому не знала русская земля, а поля по сторонам от дороги изумляли своей полной безмятежностью. Большая их часть была уже распахана, а оставленные отдохнуть зеленели сочной молодой травой, красовались россыпями первых весенних цветов. На разбросанных тут и там дворах мычали коровы и блеяли овцы, в домах были открыты нараспашку окна и двери, чтобы избы проветрились после долгой зимы, просохли, пропитались весенним ароматом…

Ночь застигла путников на краю просторного ровного луга, явно не знавшего сохи уже несколько лет, – на земле не сохранилось ни борозды, ни комка. Вдоль кустарника успела подняться крапива, а дальше расстилался ковер молодого конского щавеля – куда холопы и пустили на выпас лошадей.

С рассветом обоз втянулся в плотный осинник, через час выбрался на очередное пастбище, прополз по краю, нырнул в очередной лесок, вынырнул на поле.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю