Текст книги "Призрак Великой Смуты (CИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Александр Харников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я полагаю, товарищ Сталин, – ответил Луцкий, – что в настоящий момент Япония не имеет никакого желания вести открытую войну с Россией. У меня остались контакты с высокопоставленными офицерами русского отдела японского Генерального штаба. Именно от них мне стало известно о том, что для Токио в ближайшее время война на Дальнем Востоке весьма нежелательна. Во-первых, Японии сейчас просто нечем воевать. Многие военачальники еще помнят про те чудовищные потери, которые понесла японская армия во время боевых действий под Порт-Артуром и в той же Манчжурии. Япония бедная страна со скудными ресурсами, которые по большей части идут на строительство современного флота, а земли Сибири и Дальнего Востока дредноутами и линейными крейсерами не завоевать. К тому же, во-вторых, в Токио уже получили информацию от лондонских коллег и могут правильно оценить тот риск, которому они подвергнут свои вооруженные силы и флот в случае начала боевых действий против России. Конечно, подобная война нам тоже будет стоить немалых жертв и материальных потерь. Но при этом оторвать Дальний Восток от России Японии вряд ли удастся.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул головой Сталин, доставая из коробки папиросу. – Но это совсем не значит, что Япония откажется воевать с нами чужими руками. Это могут быть и китайцы, и авантюристы, подобные есаулу Семенову. Им можно будет помогать оружием, снаряжением, деньгами. Да и отдельные отряды регулярных частей японской армии, вероятно, тоже будут участвовать в вооруженных конфликтах против нас под видом «добровольцев».

– Вполне возможно, товарищ Сталин, – согласился Луцкий, – мы не исключаем и подобного развития событий. Пакостить самураи будут при первой же возможности.

– А вы не допускаете, товарищ Луцкий, – вступил в разговор наркоминдел Чичерин, – что в дальневосточные дела может вмешаться какая-нибудь третья сила?

– Вы имеете в виду САСШ? – спросил Луцкий. – Скорее всего, да, американцы не останутся в стороне, и обязательно попытаются что-то урвать от нашего, да и не только нашего Дальнего Востока. Помимо него интересы Японии и САСШ сталкиваются в Корее, той же Манчжурии, континентальном Китае, на Филиппинах, короче, по всей территории тихоокеанского региона.

Ведь посмотрите, что происходит, – Луцкой протер стекла своих «профессорских» очков в тонкой металлической оправе и водрузил их на переносицу, – из-за огромных потерь от атак германских подводных лодок при транспортировке своих войск из САСШ в Европу конгресс запретил президенту Вудро Вильсону использовать американские части на Западном фронте. Но маховик военной промышленности раскручен, деньги на войну получены и уже частично истрачены. Под ружье поставлена невиданная для Америки армия в сотни тысяч солдат. Армии и флоту надо воевать. Но где, когда и с кем?

Как известно, у Америки и Японии наличествуют огромные противоречия, которые сможет решить только война – война за раздел сфер влияния на Дальнем Востоке. Ведь никто из них не хочет, чтобы конкуренту достался такой лакомый кусок, как наш Дальний Восток и Сибирь.

– Я считаю, что вы правы, товарищ Луцкий, – сказал Сталин. – Война между САСШ и Японией вполне вероятна. И было бы весьма желательно для нас, если бы она началась. Ведь эти два империалистических хищника, сойдясь в смертельной схватке, взаимно ослабят друг друга. И у них просто не останется ни сил, ни возможностей, чтобы напасть на Советскую Россию.

– Товарищ Чичерин, – Сталин обратился к наркому иностранных дел, – не могли бы вы по своим дипломатическим каналам помочь САСШ и Японии придти к «правильным» выводам?

– Как вы считаете, товарищ Тамбовцев, – Сталин хитро подмигнул мне, – можно ли, как это у вас говорят, «вбросить» в мировые средства массовой информации «сенсационные новости», которые направили бы общественное мнение в этих странах в нужном направлении?

– А у вас, товарищ Ларионов, – Сталин посмотрел на Виктора Сергеевича, – как я слышал, на Тихом океане есть боевая единица и специалисты, которые смогли бы помочь Японии и САСШ найти «казус белли»…

– Словом, – Сталин подвел итог нашему совещанию, – надо действовать одновременно по всем направлениям, чтобы начавшаяся война между Японией и САСШ отвлекла бы внимание этих империалистических государств от наших границ. Ну, а с Китаем мы потом как-нибудь и сами разберемся… Так сказать – по-соседски.

Дела местного значения

18 февраля 1918 года. Около полудня. Забайкалье. станция Даурия.

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич.

Дело сделано, есаул Семенов и его ближайшие подручные захвачены, а остальная его банда либо частично перебита, либо частично разбежалась. Казалось бы, теперь можно немного перевести дух и заняться личными проблемами. Это я о казачке Дарье, которая ко мне прибилась нежданно-негаданно. Скажу сразу – тут я абсолютно ни при чем. Так как-то все получилось, само собой. Я ее к себе в постель не звал, но и силой гнать от себя тоже не собираюсь. Женщина, что таких еще поискать, и влюблена как кошка. Живем пока вместе, а там как Бог даст.

Но расслабиться и покейфовать мне, похоже, вряд ли удастся. И причиной тому явился местный околополитический криминал, ну, или, если сказать попроще, освобожденные революцией уголовники, оказавшиеся в рядах отрядов, которые формально присоединились к Забайкальской бригаде Красной гвардии, а на самом деле плевать хотели на советскую власть, дисциплину и соблюдение революционных законов.

Я вспомнил, что еще во время инструктажа перед отправкой из Питера наш Дед, Александр Васильевич Тамбовцев, рассказывая о раскладе сил в Забайкалье, особо подчеркивал этот пикантный момент:

– Запомни, Николай, – сказал он, – до революции в тех краях находились основные каторжные централы Российской империи. Тамошние арестанты строили знаменитую «колесуху» – трассу Хабаровск – Благовещенск и Амурскую железную дорогу. На последней, кстати, трудилось аж целых семь тысяч арестантов.

Большая часть каторжников угодила в Забайкалье за уголовные преступления, причем, как правило, тяжкие. Это в основном убийцы, грабители, воры-рецидивисты. Были в числе каторжников и эсеры, и анархисты-максималисты. Но они были осуждены не за распространение листовок или агитацию, а за индивидуальный террор и «эксы», то есть за убийства и вооруженные разбои. Одним словом, это настоящие бандюки, на которых некуда ставить клейма.

После революции, когда в местах, куда Макар телят не гонял, наступила полная анархия, каторжане получили свободу. «Политики» в большинстве своем уехали в Питер и Москву, поближе к власти. Уголовники, которые понаглее, начали заниматься «экспроприацией экспроприаторов». А самые умные из них постарались всеми правдами и неправдами пробраться в местные советы. И многим из них удалось это сделать.

Вот эти-то «революционеры в законе» и будут, Коля, вашей вечной головной болью. Мой совет – держись с этой братией жестко, не стесняйся применять силу оружия – ведь только такие методы они и понимают…

Александр Васильевич как в воду смотрел. Лишь только закончились боевые действия, как из всех щелей повылезали личности, сильно смахивающие на наших «братков» из лихих 90-х. Им бы мобилы размером с кирпич в руки, малиновые пиджаки и золотую цепь на шею в палец толщиной – ни за что не отличишь от наших доморощенных гоблинов.

С одним из них, неким Леней Лапой, бывшим налетчиком из «Ростова-папы», я с полчаса назад сцепился неподалеку от штаба бригады, расположенном все в том же пристанционном ресторане, где квартировали Семенов с Унгерном.

Этот Лапа стал приставать на улице к Дарье, которая шла ко мне, начал делать ей, как здесь принято изящно говорить, «непристойные предложения». А когда Даша сказала, что его рожа ей активно не нравиться, он достал нож и, помахав им перед ее носом, попытался снять с нее шубейку.

Тут, на его беду, Даша закричала и появился я, злой как голодный удав. Не долго раздумывая, я поймал бывшего налетчика на болевой прием, после чего он заорал как резаный. Я не стал убивать этого мерзавца, а просто пробил ему с правой хороший такой пенальти пониже спины, да так что штаны туго обтягивающие зад «конкретного пацана» с треском лопнули, а сам Лапа рыбкой улетел вперед головой, воткнулся рогами в забор, и медленно сполз по нему в сугроб.

Отведя всхлипывающую Дарью домой, я пошел в штаб бригады, чтобы серьезно переговорить с Сергеем Лазо. Надо было принимать срочные меры для того, чтобы угомонить приблатненных «борцов за свободу». Если этого не случится, то вскоре все местное население возненавидит уже нас и, появись в Забайкалье новый атаман, подобный Семенову, народ с оружием в руках поднимется на этот раз уже против советской власти, не защитившей его от бандитов.

И вообще, декрет о борьбе с бандитизмом действует – его надо только исполнять со всей возможной строгостью. Слова «социально близкие» тоже еще не прозвучали, да и никогда не прозвучат, ибо их автор вот уже несколько месяцев активно кормит собою могильных червей.

Сергей Лазо внимательно меня выслушал, покивав при этом головой, и сказал, что я полностью прав, и что с беспределом бывших каторжников – Лазо очень понравилось наше слово «беспредел», и он его с удовольствием повторил несколько раз – надо покончить раз и навсегда.

Но тут в нашу беседу неожиданно вклинилась весьма примечательная личность. Было ей от роду всего девятнадцать, но вела она себя как опытная засиженная воровка. Звали эту девицу Нина Павловна Лебедева-Кияшко, племянница и приемная дочь бывшего военного губернатора и наказного атамана Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенанта Андрея Ивановича Кияшко.

Самое забавное, что девица сия ни дня не «чалилась» и нахваталась воровского жаргона у своих знакомых из числа каторжан. А ведь она выросла в приличной семье и успела до революции окончить гимназию в Чите. В Забайкальскую бригаду Красной гвардии генеральская дочь пришла сама, исключительно по идейным соображениям. Еще во время учебы в гимназии она связалась с анархистами-максималистами. Эти ребята были полными отморозками, даже по сравнению с эсерами. Анархисты-максималисты проповедовали голый террор и эксы, причем убивали они всех подряд – жизнь человеческая для них была дешевле полушки.

– Товарищ Лазо, – воскликнула она, помахивая кистями цветастой плюшевой шали – да что вы слушаете этого … – она завернула такое нецензурное словосочетание, которое не сразу бы выговорил даже пьяный боцман.

В ответ я тщательно объяснил дамочке, куда ей пройти, особенно досконально обрисовав все повороты нелегкого пешего пути. Сергей Лазо, как истинный интеллигент, при этом поморщился, а «Ниночка-гимназисточка», вспыхнув лицом и бросив в меня испепеляющий взгляд, бросилась к выходу, играя на ходу полными бедрами и стуча по полу каблучками офицерских сапог с кисточками на голенищах. Несколько мгновений спустя дверь бывшего станционного ресторана громко хлопнула, сообщив о том, что Ниночка Кияшко покинула нас в весьма расстроенных чувствах.

– А по другому с этой публикой никак нельзя, – ответил я на невысказанный вопрос Лазо, – если раззявите варежку и будете строить из себя интеллигента, они сначала сядут вам на шею, а потом и сожрут к чертовой матери. И не смотрите на меня так, не женщина сейчас стояла перед нами, а голодная и сексуально неудовлетворенная самка собаки, любительница острых ощущений и чужой крови, и именно этого ищет она в революции. Живи она в Древнем Риме, так не пропускала бы ни одного представления с кровавыми гладиаторскими боями насмерть, и получала бы особое удовольствие, опуская вниз большой пальчик, тем самым обрекая на смерть несчастного человека, который не сделал ей ничего плохого.

– Знаете, товарищ Бесоев, – после небольшой паузы со вздохом произнес Лазо, – мне кажется, что сия особа отправилась как раз к тем, о ком мы только что с вами беседовали. Думаю, что и вас и у меня в самое ближайшее время могут быть серьезные неприятности.

– Ну, Сергей Георгиевич, – попытался отшутиться я, – Бог не выдаст, Кияшко не съест.

Но, заметив, что Лазо не улыбнулся моей шутке, я стал значительно серьезнее.

– Спасибо за предупреждение, – произнес я, – мы примем соответствующие меры. А вам, товарищ Лазо, мы сегодня же пришлем бронежилет. Хорошая штука – может защитить от пистолетной пули. Винтовочную он, правда, не держит.

Главное же, надо не теряя время зря составить списки каторжников и прочих лиц, склонных к насилию и грабежам и разоружить их. И необходимо более строго подойти к тем, кто нарушает закон. Власть в Забайкалье должна быть только одна – советская. Никакой другой, а уж тем более власти воров и убийц, здесь не будет.

– Именно так, товарищ Бесоев, – сказал Лазо, – я с вами полностью согласен. За предложение этого вашего, как вы говорите, бронежилета – большое спасибо. Только, наверное, не стоит мне его носить. Что написано на роду, то и сбудется. А список, о котором вы мне сказали, я подготовлю к завтрашнему дню. Ваши бойцы помогут нам разоружить каторжников?

– Помогут, товарищ Лазо! – решительно ответил я. – А будут сопротивляться – постреляем как собак.

Мне вдруг вспомнилось заплаканное лицо Даши, ее дрожащие плечи, и испуганный взгляд.

– Нет, – подумал я про себя, – не разоружать эту сволочь надо, а активно множить на ноль. Надо будет проинструктировать наших ребят, чтобы действовали жестко и решительно, тем более что этой ночью у нас вполне может случиться попытка анархо-бандитского мятежа. Ну что ж, мы вполне в состоянии устроить тут подавление Петроградского мятежа в миниатюре и помножить на ноль эту банду, не дав ей наломать особо тяжких дров. Надо только предупредить товарищей Метелицу и Богомягкова, чтобы были настороже и держали часть своих людей в полной готовности. А вот товарищу Лазо о близком мятеже ничего говорить не надо, он тут же кинется убеждать анархистов этого не делать, и мало того, что сорвет план ликвидации банды, так еще и станет у нее ценным заложником. Нет, в данном случае мы должны действовать только револьвером, оставив добрые слова для кого-то более вменяемого.

А эту девицу – Кияшко – надо отправить к отчиму. Пусть он ее как следует выпорет – может дурь у нее пройдет. Он, кажется, сейчас находится в Ташкенте. И тут я вдруг вспомнил, что генерал-лейтенанта Андрея Кияшко, вполне возможно, уже и нет в живых. В нашей истории в декабре 1917 года он был зверски убит солдатами – бывшими каторжниками, а как оно там сейчас мы не интересовались – не до того было.

– С бандитским беспределом давно пора кончать, – подумал я. – Дальше так продолжаться не может!

19 февраля 1918 года. Час пополуночи. Забайкалье. станция Даурия.

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич.

Как мы и предполагали, лишь только Ниночка Кияшко, кипя гневом словно самовар, добежала до дома, в котором располагался отряд анархистов, там сразу же началось нездоровое шевеление. Чуть позже туда добрался и очухавшийся после моей профилактической беседы Лапа. Он прихрамывал и охал при каждом шаге. Теперь этот тип неделю будет есть стоя и спать только на животе, если, конечно, он переживет ближайшую ночь. Эти пикантные подробности сообщил мне мой человек, которого я послал к логову местных бандюков.

Переть на нас в лоб среди бела дня «братки» вряд ли решатся. Ведь помимо моего взвода, боевые возможности которого были известны всем, и штабных подразделений, на станции Даурия были расквартированы бойцы выведенного в резерв 1-го Аргунского полка – а это чуть более трехсот опытных воинов, прошедших ад кровавых сражений Первой мировой войны. Им довелось повидать и испытать такое, что не каждый нормальный человек выдержал бы. Если к моему взводу отношения у аргунцев было более чем положительное, а с людьми из сотни подъесаула Тетери мы почитай побратались, то с анархистами у местных отношения не сложилось сразу и всерьез. Были уже инциденты, помимо сегодняшнего. До открытых боестолкновений, правда, дело еще не доходило, но разборки с мордобоем уже случалось. Так что мое предложение раз и навсегда покончить с уркаганами встретило одобрение. Что поделать – бандитов не любит никто, кроме, наверное, самих бандитов. Да и то их взаимная любовь тоже весьма условная – при дележке добычи они запросто перережут глотку друг другу.

Для организации отпора ожидаемой бандитской вылазке я собрал в доме у Дарьи Зиновия Метелицу, Георгия Богомягкова, подъесаула Ивана Тетерю и еще нескольких не менее уважаемых аргунцев. Ведь здесь их родная земля, а станция Даурия и окрестные хутора – их дом, где живут их родные и близкие. И кому как не им быть заинтересованными в том, чтобы избавиться от бандитской вольницы.

– Значит так, товарищи, – сказал я, когда все собравшиеся расселись по лавкам, – вы все знаете, что отряд анархистов, прибившийся к нашей бригаде Красной гвардии, на поверку оказался самой обыкновенной бандой уголовников. Сегодня мне лично пришлось разбираться с одним из их шайки, защищая от насилия женщину. Наверное, каждый из присутствующих знает о подобных случаях – бандиты совсем распоясались, они рыскают по станции и в ее окрестностях. А ведь здесь живут ваши семьи, родные и близкие, в которых бандиты видят свою добычу. И даже если они уйдут в другие места, то и там они продолжат заниматься своим привычным делом – грабежом и разбоем.

– Так-то оно так, товарищ Бесоев, – почесав затылок, произнес Георгий Богомягков, – но только как случилось такое, что эту, как вы говорите, банду, зачислили в состав нашей бригады?

– Об этом лучше спросите не у меня, а у товарища Лазо, – я развел руками. – Нас в это время на станции Борзя не было. Видимо, для него по политической наивности любой назвавшийся революционером и пострадавший от царского правительства уже является товарищем. А это не совсем так. На каторгу можно было попасть за разное. Кто-то – за политику, кто-то – за убийства и разбой.

Зиновий Метелица провел рукой по усам.

– В боях эти варнаки, – гневно сказал он, – были тише воды ниже травы. Все время у них находились какие-то отговорки. А вот тащить все, что плохо лежит и задирать на бабах подолы – в этом они действительно мастера. Я думаю, нам надо принять к ним какие-то меры, чтобы прекратить это безобразие, а то народ порешит их сам, без нашего участия. Только и Советской власти потом здесь тоже не бывать – такие уж мы люди, казаки. Обид не прощаем.

– А Советская власть и не будет их прощать, товарищ Метелица, – успокоил я казака. – В Советской России принят и действует декрет о борьбе с бандитизмом, и наказание по нему для таких как они лишь одно – расстрел на месте. Тем более, что есть у меня сильное подозрение, что сегодня ночью эта банда попытается напасть на командование нашей бригады, перебить всех и установить здесь свою бандитскую власть.

– Даже так, – покачал головой Георгий Богомягков, обведя взглядом внимательно слушающих разговор казаков. – А что это вообще за звери такие анархисты и с чем их едят?

Вопрос был задан явно на публику, ибо товарищ Богомягков был человеком политически подкованным и в общих чертах знакомый с идеологией анархизма. Но, раз вопрос задан – надо на него ответить.

– А это, – произнес я, – такое политическое учение, которое отрицает любую власть и зовет нас обратно даже не в пещеры, а прямо на деревья. Полная и абсолютная анархия царит только в стае шимпанзе, хотя и там есть власть – власть вожака.

– Слыхали мы про таких абизьянов, – с солидным видом произнес один из казаков. – Видел я одну такую на ярмарке в Чите. Вот ты, товарищ Бесоев, человек, городской, грамотный. Скажи, неужто человек и в самом деле произошел от абизьянов, а не создан Богом на седьмой день, как говорит батюшка Никодим?

– Ну вот, пошли вопросы на засыпку, – подумал я, а вслух сказал. – Степан Ефимович, я хоть и грамотный, но все же обучался немного иным наукам. Так что полного ответа тебе дать не смогу, уж не обессудь.

Казаки при этих словах понимающе усмехнулись. Они и сами в этих «науках» были если и не профессорами, то докторами наук уж точно. «Лечили» от жизни направо и налево.

– Так все же, товарищ Бесоев, – с серьезным видом продолжал настаивать Степан Ефимович, – ты нам скажи как сможешь, а мы уж поймем.

– Ну, – со вздохом вымолвил я, – знающие люди мне говорили, что процесс называемый эволюцией имел таки место, но протекал он под чутким руководством Творца, ибо не все моменты можно объяснить естественными процессами. И Адам с Евой, прародители всех живущих сейчас людей, тоже были, что наука доказала точно. Устроит тебя такой ответ?

– Хитрый ты, товарищ Бесоев, ишь как вывернулся, – с восхищением произнес казак – и не вашим, значит, и не нашим. Но тогда понятно, что эти самые антихристы – это просто недоделанные Богом абизьяны. Я, например, так думаю.

После этих слов казаки стали переговариваться, оценивая мысль на вкус.

– Тихо, товарищи казаки, – негромко произнес Зиновий Метелица, – абизьяны они там или коркодилы, это не столь важно. Важно то, что нам с ними теперича делать. Твое мнение, товарищ Богомягков?

– Думаю, – рассудительно сказал Георгий Богомягков, – что ежели советская власть издала декрет о борьбе с бандитами, то нам надо его исполнять, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения. С этими мерзавцами нам точно не по пути. И если уж их не исправила царская каторга, то тогда шлепнуть этих гадов у ближайшей стенки – вот и вся недолга.

Зиновий Метелица хмыкнул и посмотрел в мою сторону.

– А ты что скажешь, товарищ Бесоев? – произнес он. – Слыхали мы, что у вас в Питере было нечто похожее…

– В Питере мы выставили засаду с пулеметами, да казачки донские подмогли, – сказал я, – и покрошили мы всех местных бандюков к чертовой матери. Думаю, что и здесь надо сделать все, как в Питере. Товарищ Богомягков правильно сказал о том, что этих типов исправит только могила.

– Девку жалко, – не удержалась в своем углу Дарья, шмыгнув носом.

– Цыц, баба, – в сердцах стукнул кулаком о колено Георгий Богомягков, – не девка это, а коркодил с зубами. Один раз цапнет, и без головы останешься. Мало тебе было от ее дружков, так они по одной дорожке ходят.

– Значит, – сурово произнес Зиновий Метелица, – на том и порешим. На дело назначим людей товарища Бесоева и подъесаула Тетери, бо они уже друг с другом спелись. Остальным этой ночью не спать, быть в готовности, оружие иметь заряженное и под рукой. С Богом, товарищи!

Все так и произошло. Как только стемнело, неподалеку от дома одного из местных богатеев, сторонников Семенова, в котором квартировались анархисты, была выставлена засада в белых маскхалатах при двух «Печенегах» и четырех «Мадсенах». Огневая мощь более чем достаточная для того, чтобы быстро положить и больший отряд, чем тот, который был у анархистов. Остальные силы наготове ждали сигнала в ближних домах.

Примерно через час после полуночи двери дома распахнулась, и оттуда вылезла на свет божий вооруженная пьяная толпа. Они помитинговали чуток на свежем воздухе, потом с криком: «Долой большевиков!» – направились в сторону штаба бригады.

Но их уже ждали. Плотный пулеметный огонь в упор в считанные минуты выкосил весь их отряд. Лихая Ниночка Кияшко тоже не пережила этой ночи. Она получила два пулевых ранения – в грудь и в живот. Мучилась бывшая гимназисточка недолго и отошла почти сразу. Она так и не поняла, что «игры в революцию» очень часто заканчиваются летальным исходом.

На треск пулеметов примчался Сергей Лазо. Но к его появлению все было уже кончено. Освещенные лунным светом тела бывших каторжников, словно тюки с грязным тряпьем, были беспорядочно разбросаны по снегу, испятнанному кровавыми кляксами. Поняв, что произошло, Сергей Лазо побледнел. Что ж, для него все случившееся – наглядный урок. Надо впредь не пускать дела на самотек и заранее просчитывать возможные варианты развития событий.

Похоронили анархистов в неосвященной земле за оградой местного кладбища. Это место у местных потом еще долго называли «собачьей могилой» – уж очень сильно эти бандиты успели достать всех своими «подвигами».

21 февраля 1918 года. Утро. Северная Атлантика, точка с координатами 57^о с.ш, 14^о з.д.

Эскадра германских линейных крейсеров адмирала фон Хиппера.

Десять дней назад, завершив текущий ремонт, пополнив запасы топлива и получив поставленные из Германии боеприпасы, линейные крейсера эскадры адмирала Франца Риттера фон Хиппера – «Фон дер Танн», «Зейдлиц», «Дерфлингер» и «Гинденбург» – при первых проблесках полярного рассвета вышли в рейд по Северной Атлантике. Трепетали на мачтах черно-белые флаги Хохзеефлотте, осталась позади покрытая снегом суровая скалистая земля русского Заполярья, периодически освещаемая красочным заревом северных полярных сияний.

Сам Мурманск немцам не понравился, в том смысле, что это был пока еще не город, а огромная деревня. При этом деревня стояла на железнодорожных колесах, наполненная лихорадочной суетой и типичным русским беспорядком, которые не могли пока победить даже усилия новых русских властей, серьезно взявшихся за дело. Никакого тебе орднунга! К тому же морозы минус сорок и полярная ночь сильно угнетали теплолюбивых жителей Германии, для которых температура минус пять уже считалась ужасным морозом. Поэтому приказ гросс-адмирала Тирпица выступить в поход был воспринят командами германских линейных крейсеров с величайшим облегчением.

До траверза Лофотенских островов германскую эскадру сопровождал русский большой противолодочный корабль «Североморск», ощупывающий перед собой горизонт радаром, а морские глубины мощнейшим сонаром. Германская база подводных лодок на Лофотенских островах была эвакуирована еще два месяца назад, так что любые обнаруженные подводные лодки по умолчанию считались британскими и подлежали безусловному уничтожению. Но все обошлось – ни одной подводной лодки так и не было обнаружено.

Переход по Баренцеву морю отнюдь не был легким: штормовая погода со снежными зарядами, намерзающий на палубах и надстройках лед держали команды в постоянном напряжении. Но немецкие моряки достойно справились со всеми трудностями. В Норвежском море стало уже полегче, хотя шторма преследовали эскадру до самого Датского пролива.

Возможно, что именно благодаря плохой погоде, разогнавшей по своим базам английские дозоры, состоящие из вспомогательных крейсеров, германская эскадра так и не была обнаружена противником до того самого момента, когда она вырвалась на атлантические коммуникации.

Командованию Роял Нэви и в голову не могло прийти, что в такое время года немецкие линейные крейсера решатся выйти в море для того, чтобы действовать на английские коммуникации. Четверть века спустя подобное будет считаться обыденным делом, но сейчас это еще было выше понимания британских адмиралов. Ведь недаром же сэр Джон Тови говорил, что он больше времени провел в море на линкоре во время Второй мировой войны, чем на эсминце во время Первой.

Что касается агентурной разведки, то либо британских агентов в Мурманске просто не было, либо у них не было возможности своевременно сообщить о походе германских крейсеров. Мощных и компактных радиостанций для разведчиков в те времена еще не существовало, а с курьером донесение от Мурманска через Петроград, Советскую Финляндию, Швецию и Норвегию до самого Лондона могла путешествовать вдвое больше времени, чем требовалось эскадре Хиппера для выхода в Атлантику. В общем, в Лондоне обо всем узнали лишь по факту присутствия германских бронированных хищников в водах, где проходили основные трассы транспортов, следовавших в порты Британской империи.

Задача, поставленная перед эскадрой гросс-адмиралом Тирпицем, была проста. Требовалось перебить все горшки на этой атлантической кухне, нанеся как можно больший ущерб торговым перевозкам между Британией и США, а также загнать в порты английских рыбаков. Голод – это тоже оружие, тем более что Британия, в свое время привыкшая к изобилию импортного продовольствия, в том числе и русского зерна, с самого начала войны была вынуждена ввести карточную систему.

Шестнадцатого числа, сразу после того как эскадра миновала Датский пролив, адмирал Хиппер отдал короткий и ясный приказ – топить все встреченные корабли без предупреждения. Русских и германских пароходов в этих водах быть не должно, а все остальные – пусть пеняют на себя. Ведь это или корабли Антанты, или же ее невоюющих сателлитов. Если подводные силы Германии уже начали неограниченную войну, то почему Хохзеефлотте должен оставаться в стороне от этого богоугодного дела? Планы британской идеальной блокады, призванной уморить Германию голодом вместе со всем ее гражданским населением, требовали достойного, и в то же время асимметричного ответа.

Получив этот приказ, эскадра начала галсами прочесывать море, рассыпавшись веером по океану. Первый каботажный пароход под британским флагом, тихо шлепавший в направлении Исландии, был в тот же день потоплен «Гинденбургом» неподалеку от Фарерских островов. Несколько выстрелов из 150-миллиметровых противоминных орудий, и старая галоша нырнула в воду, как будто ее никогда и не было. Не спасся никто – Северная Атлантика очень сурова к людям, внезапно оказавшимся за бортом.

На следующий день, семнадцатого числа, «Зейдлиц» обнаружил небольшой грузо-пассажирский трансатлантик 2-го класса, следовавший из Галифакса в Ливерпуль, и, неожиданно вынырнув из тумана, в упор расстрелял его из орудий главного калибра. И опять океан скрыл все следы. Радист успел подать сигнал SOS. Но его судно перевернулось, и подробностей произошедшего в британском адмиралтействе так и не удалось узнать. Впрочем, этот сигнал не особо встревожил английских адмиралов – в это время года не было исключено фатальное столкновение с айсбергом наподобие того, что погубило «Титаник». И опять после этой атаки не выжил ни один британский моряк или пассажир трампа. Но для четырех линейных крейсеров все это было мелко, очень мелко.

Главную свою цель эскадра фон Хиппера поймала вчера, двадцатого числа. На рассвете линейный крейсер «Фон дер Танн», чья позиция находилась на правом фланге эскадры, обнаружил дымы крупного конвоя, состоящего из нескольких десятков судов, и начал преследование. Следом за ним по тем же координатам сходящимися курсами устремились «Зейдлиц», «Дерфлингер» и «Гинденбург». Вот это была настоящая цель для эскадры линейных крейсеров. Намечалась грандиозная бойня, после которой британское адмиралтейство должно было наконец понять весь ужас происходящего.

Плетущийся со скоростью восьми узлов – суда равнялись на скорость самого тихоходного парохода – конвой был настигнут германскими линейными крейсерами около полудня. Эфир тут же взорвался криками о помощи. Тридцать четыре торговых судна эскортировал один большой четырехтрубный броненосный крейсер типа «Дрейк», а так же два двухтрубных бронепалубных крейсера типа «Пелорус» и несколько больших мореходных миноносцев времен русско-японской и англо-бурской войн. Противолодочные корветы должны были присоединиться к конвою значительно позже, уже перед входом в зону действия германских подводных лодок, которые во время Первой мировой еще не оперировали в центре Атлантики.