Текст книги "Похищение"

Автор книги: Александр Арсаньев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Такого поворота событий я никак не ожидала, а потому даже не сразу поняла, что именно сказал мне старец Пантелеймон:

– Как представился? – ахнула я.

– Да так! – отрезал старец. – Видать, так каялся усердно, что прибрал его к себе Господь, – он перекрестился и я следом за ним.

– Но вы уверены, что это он? – попыталась уточнить я.

– Уверен, уверен, – твердо ответил мне инок. – Я про него все знаю, как-никак моим духовным чадом был… – добавил он и замолчал.

Я, признаюсь, почувствовала даже некоторое облегчение, когда свыклась с мыслью о том, что злоумышленник не Аксенов. Все же, не хотелось бы, чтобы монах имел отношение к похищению маленького мальчика. Мне подумалось, что и Валерий Никифорович, наверное, должен будет испытать сходное чувство, ведь брат Алексий долгое время был его другом, а Богу действительно возможно все…

Я поблагодарила старца и поднялась, собираясь удалиться.

– Иди с Богом, – сказал он мне. – А генералу своему передай, что брат Алексий больше всего в содеянном ему каялся, в том, что вот как и ты нынче, возвел на человека напраслину. Ступай. Бог в помощь, – он перекрестил меня дрожащей рукой и я, поклонившись, вышла из комнаты.

* * *

На обратном пути мои мысли были далеко. Я даже не смогла бы сказать, о чем точно я думала, скорее всего, это были какие-то обрывки мыслей, ничего конкретного, но все равно я испытывала нехорошее чувство тревоги. С одной стороны – я понимала, что это только к лучшему, что все повернулось именно так, но с другой стороны – я опять не знала, что делать. За прошедшие двое суток я ни на шаг не приблизилась к своей цели – найти хотя бы ниточку, ведущую к Нике. Как-то он там, бедный малыш?

Дома меня ждала записка от Селезневых, в которой они просили приехать к ним как можно скорее, поэтому я, несмотря на то, что изрядно проголодалась и замерзла, не стала задерживаться, а сразу же велела Степану ехать на Казачью, решив, что, стало быть, есть какие-то новости.

У Селезневых я застала Позднякова. Елизавета Михайловна так и не выходила из своей комнаты, поэтому мне и сегодня не удалось ее увидеть. Гвоздикин отсутствовал, пропадая второй уже день неизвестно где. Валерий же Никифорович сидели с Михаилом Дмитриевичем в кабинете и, судя по их напряженным лицам в момент моего появления, обсуждали что-то важное. Я вошла, и генерал буквально кинулся ко мне:

– Здравствуйте, Екатерина Алексеевна, наконец-то вы прибыли!

– Здравствуйте, – ответила я, – что-то случилось? – Мне уже успело передаться их беспокойство.

– Да, – кивнул головой Поздняков, – случилось.

– Присаживайтесь, – предложил генерал, показывая мне на диван. – Михаил Дмитриевич, дайте, пожалуйста, Екатерине Алексеевне письмо.

Поздняков снова кивнул, взял со стола распечатанный конверт и протянул мне. Селезнев принялся нервно расхаживать по комнате. Я открыла конверт и достала сначала лист бумаги, на котором было что-то написано по-французски. Однако, прежде чем читать, я вынула из конверта еще один лист, сложенный вчетверо и, развернув его, увидела каштановый локон, который, без сомнения, принадлежал Нике. Мои руки дрогнули и на глаза выступили слезы. Я поспешно смахнула их, завернула лист и принялась за чтение. Вот что я прочла:

«Господа Селезневы, – говорилось в письме, – если Вы хотите, чтобы Ваш сын был жив, то Вам следует приготовить сумму в семьдесят тысяч рублей. О том, в какое время и при каких условиях нужно передать деньги, Вы узнаете следующим письмом. А пока – отправляем Вам локон Вашего малютки, чтобы Вы не сомневались в том, что он у нас.»

Я закончила чтение и подняла глаза на генерала:

– Но здесь не сказано, что вы получите сына, если передадите им деньги.

– Но ведь именно это имеется в виду! – воскликнул Валерий Никифорович, остановившись передо мной. – Разве не так? Зачем же еще им понадобился Ника? Разве не только из-за денег?

– Возможно, – сказала я с некоторым сомнением. – Да, должно быть, вы правы. Семьдесят тысяч…

– Да, – подал голос Поздняков, – сумма немаленькая…

– Ерунда! – снова воскликнул генерал. – Я готов отдать им втрое больше, только бы они вернули Нику!

– Не волнуйтесь, Валерий Никифорович, – произнесла я, наблюдая за тем, как он мерит широкими шагами комнату. – Будем надеяться, что они вернут его, как только получат деньги.

– А что у вас? – спросил меня генерал. – Вы узнали о… – тут он бросил быстрый взгляд на Позднякова.

Михаил Дмитриевич, нисколько не обидевшись, понял ситуацию и деликатно отошел к окну. Селезнев приблизился ко мне, напряженно ожидая ответа. Я несколько понизила голос и сказала:

– Да, Валерий Никифорович, я была в монастыре. Должна вам сообщить, что ваш друг скончался полгода назад и что перед смертью он просил у вас прощения.

– Вот как? – тихо переспросил Валерий Никифорович и помолчал. Его лицо разгладилось, он задумался, затем перекрестился, – Царствие ему Небесное. Так он действительно был монахом?

– Последние два с половиной года, – подтвердила я.

– Ну, что ж… Оно и к лучшему, да простит меня Господь. Я его давно хотел простить… – он покосился на меня. – А теперь и вовсе… Однако, – Селезнев снова повысил голос и Поздняков вернулся к нам, – что нам делать с письмом? У вас двоих есть какие-нибудь мысли?

– Ну, во-первых, – начала я, глядя на Позднякова, – теперь уже не возникает сомнений, что человек, по крайней мере, участвовавший в похищении, принадлежит к сословию благородному. Его выдает владение французским…

– Oui, vous avez raison, – подтвердил Поздняков. – Однако возникает другой вопрос – местный ли это господин или искать нам его следует среди недавно прибывших?

– Хороший вопрос, – заметила я. – Думаю, что искать его нужно и там, и там. Поскольку господа Селезневы сами прибыли совсем недавно, это затрудняет расследование. Если бы они жили здесь давно, то, думаю, круг подозреваемых значительно сузился, ведь тогда можно было бы сразу же начать с недавно прибывших.

– Резонно. Но почему вы думаете, что это не мог сделать коренной житель? – парировал Поздняков.

– Я думаю, милый Михаил Дмитриевич, – вздохнула я. – Я даже готова подозревать всех подряд, в том числе и себя, – неудачно пошутила я.

В дверь постучали.

– Entrez, – сказал генерал.

В комнату вошел лакей и сообщил, что прибыл нарочный из полиции и просит господина Позняка по срочному делу.

– Pardon, – извинился Михаил Дмитриевич, – я на минутку.

Он вышел, и мы остались вдвоем с Селезневым.

– Mon Dieu! – вздохнул генерал. – Почему это должно было случиться с нами?

Я скромно промолчала, поскольку не знала ответа на столь риторический вопрос. Кроме того, моя голова была занята другим – я думала о сумме выкупа. Семьдесят тысяч по нашим временам – это целое состояние. Похитители решили сыграть по-крупному. Отчего-то сама эта сумма наводила меня на какие-то смутные размышления, которые никак не могли принять четкие формы. И, тем не менее, у меня было стойкое ощущение, что вот совсем недавно я слышала о такой же сумме и точно так же была поражена ею… Неужели?!

В комнату вернулся господин Поздняков. Его лицо было бледным и сосредоточенным.

– Валерий Никифорович, осмелюсь доложить, – официально начал он, – что найден труп вашей горничной Глафиры Онучкиной. Требуется, чтобы его опознали. Кто поедет?

– Не может быть! – едва ли не в голос воскликнули мы.

– Non, c`est exact, – сказал Поздняков. – Ее обнаружил приказчик одной из лавок, расположенных неподалеку от Глебучева оврага. Некто Еремей Малахов. Девушка была задушена.

– Но это точно она? – переспросила я.

– Да, при ней найден пашпорт.

– Да, у Глаши был пашпорт, я сам его выправлял, – грустно ответил генерал. – О, Господи, что же это значит?!

– Возможно, то, что она не была причастна к похищению, и именно поэтому от нее избавились.

– Я еду с вами, – сказал Селезнев. – Одну минуту.

Он вышел из комнаты, и мы с Поздняковым переглянулись. Дело принимало совершенно иной оборот.

– Получается, Михаил Дмитриевич, что слуги были ни при чем… – проговорила я.

– Возможно, – кивнул Поздняков, потерев переносицу. – Однако их непричастность все же еще не доказана, ведь каким-то образом злодеям все-таки удалось проникнуть в дом.

– А что, если кто-то из них был им просто знаком, – начала высказывать я свои подозрения. – Что, если это был кто-то, кто был вхож в этот дом? Как вы думаете, Михаил Дмитриевич?

– А что, у вас есть какие-то соображения? – заинтересовался он.

– Возможно. Я вот что думаю…

Однако договорить мне не удалось, поскольку в кабинет вошел, одетый в серый камлотовый сюртук, генерал, а буквально следом за ним появился лакей, сообщивший, что прибыл господин Лопатин.

– Серж? – удивилась я и тут же смутилась под брошенными на меня удивленными взглядами.

– Я не могу сейчас его принять, – проговорил генерал. – Нам нужно ехать и, к тому же, я совершенно не в состоянии вести разговоры о делах.

– Так что доложить? – поинтересовался лакей.

– Ничего, – ответил генерал. – Мы сейчас спустимся, и я извинюсь.

Мы вышли в коридор и стали спускаться по лестнице.

– Скажите, – обратилась я к генералу, – а как Катенька? Вы отправили ее в столицу?

– Да, конечно, – ответил он мне рассеянно. – Еще вчера. Оказалось, что госпожа Игнатьева едет туда же, поэтому за Катюшу я могу не волноваться. Прасковья Александровна любезно согласилась взять мою дочь с гувернанткой с собою.

Мы спустились вниз и при виде Лопатина, ожидающего нас в прихожей, мое сердце радостно затрепетало. Я и не подозревала, что буду так рада его видеть. Он увидел нас и поклонился, сняв цилиндр.

– Bon suar, – сказал Серж. – Я, вижу, прибыл не вовремя, pardon.

– Это мне нужно извиниться, – ответил генерал. – Вы, Сергей Александрович, не сочтите за труд, приезжайте завтра, часам к трем. Если, конечно, у вас какие-то срочные дела.

– Хорошо, – ответил Лопатин. – Мне действительно нужно кое о чем переговорить с вами. Однако это может и подождать.

– Что-нибудь с банком?

– Сущие пустяки, – отмахнулся Лопатин.

– Ну что ж, тогда отложим разговор до завтра, – сказал генерал, и мы стали одеваться.

Я, признаюсь, не могла отвести взгляда от Сержа. Оказывается, я уже успела привязаться к нему и, следовало признаться, хотя бы себе самой, что мне его не хватало. Он перехватил мой взгляд, и я почувствовала, что заливаюсь румянцем. Только не это!

Между тем, на улице уже начинало смеркаться. Снег прекратился, однако мороз усилился, да и ветер не перестал. Мы вышли на освещенное крыльцо, и я обратилась к своим спутникам:

– Господа, дело в том, что я отпустила кучера, поскольку сегодня нам пришлось предпринять дальнюю и утомительную поезду, поэтому прошу вас…

– Позвольте мне, – вмешался Лопатин. – Екатерина Алексеевна, я с радостью провожу вас.

Генерал тихонько хмыкнул, а Поздняков деликатно отвернулся.

– Mersi, monsier, – смущаясь, словно девочка, поблагодарила я Лопатина. – Если вас не затруднит…

– О, нет, конечно! – воскликнул он.

Мы попрощались с Селезневым и Поздняковым, условившись о встрече завтра же, у генерала, а затем сели в лопатинский возок.

Расположившись напротив меня, Серж начал говорить мне о том, что эти два дня показались ему настоящей вечностью.

– Отчего же? – кокетливо спросила я, тут же отругав себя за предательски дрожащие руки и общее волнение. Мне следовало вести себя иначе!

– Оттого, что вас не было рядом, mon ange, – был мне ответ.

Я помолчала.

– Что же ваша сестра, Серж? – решила я перевести разговор в более безопасное русло. – Как ее самочувствие?

– Плохо, – вздохнул он. – Думаю, что теперь она вряд ли оправится, – с нескрываемой печалью проговорил Лопатин.

– Да, потеря ребенка это по-настоящему большое горе, – заметила я, тут же подумав о Нике. – Далеко не многие матери могут оправиться после него…

– Отчего вы так говорите? – поинтересовался он. – В вашем голосе звучит нечто, заставляющее меня подумать, что вам это горе знакомо непонаслышке.

– Нет, слава Богу, я этого не испытала. Просто в последнее время… – я замолчала, не решаясь рассказать ему о происшедшем.

– Что же? – переспросил он.

– Просто в последнее время я слышала еще об одной печальной истории, – отчего-то я не смогла рассказать ему о Нике, хотя мне и хотелось поделиться с ним. Вместо этого я рассказала о судьбе Матрены Филипповны Степкиной.

– Да, действительно печальная история… – сказал он, когда я замолчала. – Боюсь, что мою сестру ожидает такая же участь…

– Не говорите так, – ответила я. – Натали молода, она вполне может оправиться от случившегося с ней несчастья.

– Я не уверен, – проговорил Серж.

Сани остановились, и кучер крикнул, что мы прибыли. Пора было прощаться. Я ужасно устала за этот день, и мне хотелось остаться одной, но в то же время, мне хотелось побыть с Сержем… Как удивительно устроена человеческая природа! Порой в нас поселяются внешне противоречивые желания, которые внутри ничуть друг другу не мешают. Меня всегда поражало это единство противоположностей…

Позволю себе маленькую ремарку, относительно приведенного выше рассуждения на тему диалектики. Дело в том, что, по временам, ma tante склонна философствовать и, смею вас заверить, не всегда эти высказывания скучны и неинтересны. Однако, как я уже говорил, наш век требует динамизма, а толстые романы, действие которых развивается не спеша и объем которых вполне позволяет порассуждать над некоторыми вещами, считаются пережитком прошлого. Именно поэтому мне приходится оставлять эти философские высказывания моей родственницы, так сказать, за бортом, однако иногда я все же позволяю не убирать в тексте несколько фраз, подобно той, что была приведена чуть выше. Но вернемся к жанру…

– Благодарю еще раз, – сказала я Сержу, – за то, что проводили.

– Не стоит, мне всегда приятно оказать вам маленькую услугу, – заметил он. – Когда я могу иметь счастие увидеть вас снова?

– Думаю, что завтра вечером, – ответила я. – До свидания.

– Я буду с нетерпением ждать новой встречи, – сказал он и взял мою руку, чтобы поцеловать.

Я вышла из саней и направилась к своему дому. На улице заметно стемнело, а мне предстояло пройти через небольшую аллею, которая обычно бывает освещена несколькими фонарями. Однако на этот раз они почему-то не горели.

Я не спеша шла по дорожке, думая о Серже и одновременно сердясь на себя за эти мысли. Честное слово, я вела себя как влюбленная девчонка! Мне это не нравилось, но я не находила в себе сил отказаться от встреч с ним или хотя бы заставить себя смотреть на него, как на всех прочих мужчин. Пусть и признавая его очевидное превосходство и красоту, но более отвлеченно. Признаться, я не думала, что когда-нибудь, кто-то из мужчин, сможет вызывать во мне хотя бы какие-то романтические чувства. Все они меркли, как только я вспоминала об Александре, так, по крайней мере, было до сих пор. А теперь… Что же мне делать?

Я так увлеклась своими мыслями, что не услышала шагов позади. Когда же, наконец, мое внимание привлек шум сзади, было уже поздно. Я не успела обернуться, как мне на голову обрушился удар такой силы, что звездное небо надо мной мгновенно померкло, и я провалилась в темную пустоту…

Глава седьмая

Очнулась я в своей комнате и, более того, в своей кровати, хотя и не смогла определить время – ставни были закрыты, и в комнате горела лампа. Я подумала, что пролежала без сознания несколько часов и сейчас, должно быть, глубокая ночь. В углу дремала Алена. Голова болела и, протянув руку, я смогла нащупать преогромную шишку прямо на затылке. Прикосновение доставило болезненные ощущения, и я не смогла сдержать стон.

– Слава Богу, очнулись! – воскликнула Алена, всплеснув руками. – А уж мы-то волновались!

– Что случилось? – спросила я, поморщившись от боли.

– Так ведь что? – тут же начала она суетиться. – Напали на вас, барыня, вот что!

Я попыталась вспомнить, как это было. Да, я возвращалась домой, затем меня кто-то догнал и ударил по голове. Было больно и отчего-то очень холодно. Потом какие-то голоса, огонь, а дальше я не помнила ничего.

– Почему в аллее не горели фонари? – спросила я.

– Так ведь… – начала было она. – Как это, не горели?

– Так. Когда я возвращалась, фонари не горели, хотя было уже темно и вы все прекрасно знали, что я должна вернуться.

– Нет, барыня, – покачала головой Алена. – Вы чего-то путаете. Горели они, светильники эти, – твердо сказала она. – Вас барин-то когда к дому принес, помню я, горели фонари.

– Какой барин? – удивилась я.

– Как какой? Господин Лопатин, сами.

– Сергей Александрович?

– Ну да, – кивнула она. – Они же и за доктуром послали.

– Но почему? – я чего-то не понимала, потому что прекрасно помнила, что Серж поехал домой.

– Это что, было ограбление? Где мой кошелек?

– Нету! А он при вас был? – встревожилась Алена. – И много денег было?

– Нет, не много. Рублей пять, не больше.

– Ну, это не велика потеря для вас, – облегченно вздохнула она. – А остальное, не извольте беспокоиться, все целехонькое.

– Хорошо. Значит, ограбить хотели, – задумчиво проговорила я. – Однако странно…

– Да и то! Вот с фонарями что-то путаете… Может, вам бульону принести?

– Бульону? – переспросила я, думая о другом. – Алена, а что доктор сказал?

– А чего они скажут? Сказали, что полежать вам надо. Что повезло вам, могли и насмерть зашибить. Да уж куда насмерть-то? Итак, почитай, сутки пролежали без памяти-то…

– Как сутки? – воскликнула я.

– Так ведь нынче-то уже четверг, Екатерина Алексеевна.

– Не может быть! – простонала я. – Неужели же я целые сутки пролежала? – Алена кивнула. – А что, кто-нибудь приезжал?

– А как же? Приезжали от генерала Селезнева. Я велела им сказать, что вы больны. Затем этот, господин Поздняков, сами приезжали, справлялись, как вы. Да это недавно было, всего с час назад.

– А сколько сейчас времени? – в отчаянии спросила я.

– Так ведь уже шестой час вечера.

– Что? Не может быть!

– Да как же не может? – обиделась горничная. – Вот, смотрите сами, – и она не поленилась, принесла со столика тяжелые бронзовые часы. Стрелки показывали четверть шестого.

Дверь в комнату немного приоткрылась и в щель просунулась Стешкина голова в цветастом платке.

– Ну как барыня? Очнулись? – тихонько спросила она Алену.

– Очнулись, очнулись, – ответила та.

– Вот и слава Богу, – Стешка тут же осмелела и вошла. – Екатерина Алексеевна, там вас барин давешний спрашивают. Чего передать?

– Кто?

– Господин Лопатин. Я сказала, что вы не в себе, так они велели пойти посмотреть.

– Передай, что я приму.

– Как это «приму»? – возмутилась Алена. – Доктур что сказал? Сказал, что вам вставать никак нельзя!

– Прекрати, – оборвала я ее. – Лучше подай мне халат, малиновый.

– Ох, барыня, барыня, – запричитала она.

– А ты, Степанида, ступай и проводи господина Лопатина в малую гостиную. Проси подождать, поняла? – Та кивнула и направилась к дверям. – Да, и еще. Скажи Манефе, чтобы чаю подала.

– Чаю? Да вы ж ничего не кушали со вчерашнего утра! – снова заголосила Алена. – Разве ж чай нужен? Вам, Екатерина Алексеевна, сейчас бы бульончику куриного похлебать, да и поспать бы…

– Молчи, подавай халат! – прикрикнула я и попыталась подняться.

Признаюсь, чувствовала я себя отвратительно. Голова гудела, меня мутило, я с трудом смогла одеться и кое-как дала себя причесать, терпя ужасную боль всякий раз, как Алена прикасалась гребнем к огромной шишке. Вид у меня был, конечно, жуткий – темные круги под глазами, восковой оттенок кожи, но я даже порадовалась этому. Нечего, мол, господин Лопатин, вас баловать. А особенно, Екатерина Алексеевна, нечего позволять себе всяческие романтические бредни, через которые, смею заметить, вы и пострадали накануне. Не будь ваша голова забита мечтами о дожидающемся вас сейчас господине, глядишь, и не случился бы с вами подобный конфуз! Так отчитывала я себя, с трудом спускаясь по лестнице.

Но, несмотря на мое плохое самочувствие, любопытство оказалось сильнее. Что же все-таки произошло вчера? И почему Серж вернулся?

Оказалось, что я забыла муфту и он, обнаружив ее, велел кучеру остановиться. Поскольку возок не успел отъехать далеко, Серж прошел к моему дому пешком. По его выражению, в аллее никого уже не было, кроме меня, конечно, а фонари действительно горели. Он взял меня на руки и донес до дома, а затем велел кучеру ехать за врачом.

Словом, все объяснилось. Однако меня очень смущали фонари…

* * *

Серж уехал от меня довольно скоро, сказав, что непременно заедет завтра справиться о моем самочувствии. Он был так заботлив и нежен, что я невольно расчувствовалась. Если бы не он, думалось мне, то неизвестно, чем бы закончилось вчерашнее покушение.

Однако, проводив его, я, хоть и чувствовала себя по-прежнему нехорошо, нашла в себе силы написать записку Позднякову. Мне нужно было с ним свидеться, поскольку, немного придя в себя, я все-таки вспомнила, что после получения Селезневыми письма, в котором требовался выкуп за Нику, мне пришла в голову мысль о графе Успенском, пытавшемся накануне похищения занять ту самую сумму, которую потребовали в качестве выкупа преступники.

Конечно, это было бы слишком просто, и все же нужно было проверить. Безусловно, в таких ситуациях меня всегда выручала Ксения Георгиевна, она знала обо всех и все, и я не раз уже пользовалась ее, если можно так выразиться, услугами. Однако я не была уверена, что выдержу сейчас поездку в Елшанку, а сама многоуважаемая Ксения Георгиевна не покидает своего поместья даже в чрезвычайных ситуациях.

И, тем не менее, я думала о том, что, переговорив с Поздняковым, я могла бы написать письмо и ей.

Поскольку время еще вполне позволяло, я просила Михаила Дмитриевича приехать нынче же, что он и сделал, прибыв в начале девятого вечера. К этому времени я успела отведать куриного бульону, на котором так настаивала Алена, и теперь чувствовала себя куда как лучше. Головная боль поутихла, превратившись в слабую тупую пульсацию в висках, которая, в общем-то, мне не мешала.

Итак, как только появился господин Поздняков, после обязательных приветствий и целования руки, мы перешли к деловой части нашей встречи.

– Я вижу, что вам лучше, – сказал Михаил Дмитриевич. – Я рад, очень рад, что это покушение обошлось так легко и вы, смею надеяться, сможете и в дальнейшем заниматься расследованием. Генерал рассказал мне о своем бывшем друге, – Поздняков перекрестился. – Вот ведь как бывает, – задумчиво проговорил он, но тут же опомнился и продолжил более деловым тоном. – Итак, дорогая моя Екатерина Алексеевна, насколько я помню, нас прервали в среду, но мне показалось, что вы хотели поделиться кое-какими размышлениями. Или это не так?

– Так, Михаил Дмитриевич, – согласилась я. – Но сначала позвольте мне обсудить другое. – Поздняков кивнул головой и приготовился слушать. – Скажите, – начала я, – как вам кажется, кто на меня напал и чего хотел этим добиться?

– Ну, Екатерина Алексеевна, – развел он руками и улыбнулся, – вы же сами понимаете, что внешне все выглядит довольно просто – какой-то босяк увидал одинокую даму, хорошо одетую, вот и решил деньжат раздобыть… Что же тут непонятного?

– Дело в том, что мне непонятно, как он, этот, как вы выразились, босяк, умудрился затушить в алее фонари…

– Фонари? – заинтересовался Поздняков. – Что вы имеете в виду?

– А то, дорогой Михаил Дмитриевич, что, когда я возвращалась домой, фонари в аллее не горели, однако и мои слуги, и господин Лопатин показывают совершенно обратное. Они все говорят, что фонари горели и, тем не менее, я прекрасно помню, что было очень темно. И потом, выходит, за мной следили? Или, может быть, меня поджидали? И если бы не Сергей Александрович, это покушение действительно могло бы обойтись мне намного дороже…

– Вот так? Что ж, вы полагаете, что это было запланировано? – Я кивнула. – Так-с, так-с… Получается, что вас специально поджидали, затем напали и ударили, а когда услышали Лопатина, убежали, прихватив при этом ваш кошелек, так сказать, для острастки?

– По крайней мере, я склоняюсь именно к этой версии.

– А как же тогда фонари? Почему все говорят, что они горели, когда Лопатин доставил вас к дому?

– Вот этого я, признаюсь, не пойму… – в задумчивости проговорила я. – Фонари, что стоят в аллее, газовые. Значит, для того чтобы их зажечь, нужно какое-то время, на два имеющихся фонаря минут пять-семь. Это затем, чтобы открутить винт и поднести огонь. Кто это сделал? Как вы думаете?

– Честное слово, – Поздняков развел руками, – не знаю. Надо бы еще раз переговорить с Лопатиным. Похоже, что он единственный, кто мог бы нам хоть что-то сообщить.

– Так-то оно так, – согласилась я, – только Сергей Александрович твердо уверен в том, что, когда он вернулся затем, чтобы отдать мне муфту, как он говорит, фонари в аллее горели.

– Интересно…

– Интересно и странно, не находите? – спросила я.

– Oui, – коротко ответил Поздняков.

– Однако, – продолжила я, – passons. Теперь скажите мне, что там с горничной Селезневых?

– О, конечно, – оживился Михаил Дмитриевич, – мы провели опознание. Это, без сомнений, она. Только вот вся беда в том, что, по холодному времени, нам не удалось установить, когда было совершено убийство. Труп, как вы понимаете, закоченел, но совершенно невозможно сказать, сколько он пролежал на морозе – то ли сутки, то ли трое. Иными словами, нам не удалось установить, когда ее задушили, а ее именно задушили, – в день похищения Ники или позднее.

– А где ее нашли?

– Обнаружил ее приказчик одной из лавок, что на Кирпичной, некий Еремей Малахов.

– Это на этой стороне Глебучева оврага? – уточнила я.

– Так-с точно-с, – кивнул Поздняков. – Места там, сами знаете, неспокойные – рядом Глебучев, а потому полным-полно всякой шушеры. Да и фартовых предостаточно. Но не об этом. Вряд ли убийцей был кто-то из местных, хотя девушка и была найдена в подворотне, тем не менее, у нее ничего не взято. Она, скорее, могла бы найти убежище в Глебучевом, чем удавку. Да и способ, которым ее убили… Петр Станиславович, это наш врач, установил, что задушена она была не простой грубой веревкой, а скорее всего шелковой удавкой. След на шее тонкий и глубокий, – я невольно содрогнулась. – Pardon, Екатерина Алексеевна, за подробности. Кстати, удавкой такого же типа был задушен и Ефим. Да и не похоже было, что ее пытались ограбить. И пашпорт при ней, и деньги – тридцать рублей, жалование.

– Это что же получается? Что Глафира была причастна к Никиному похищению? Если при ней были и деньги, и пашпорт?

– Очень возможно, – согласился Поздняков. – Иначе, действительно, зачем бы ей было забирать из дома документы и деньги?

Мы переглянулись и замолчали.

– Выходит, Михаил Дмитриевич, что преступника она знала и была им убита как ненужный свидетель.

– Н-да… А почему вы говорите, «преступника»? Вы что, полагаете, что он был один?

– Не то чтобы… – я немного помолчала, раздумывая. Теперь, похоже, пора уже и рассказать о своих соображениях. – Знаете, Михаил Дмитриевич, меня навела на подозрение сумма выкупа. Семьдесят тысяч, это целое состояние, вы согласны? – Поздняков, слушавший меня со вниманием, кивнул. – Так вот, сама по себе эта сумма показалась мне странно знакомой, так, словно бы я совсем недавно слышала от кого-то о ней. Кому-то она срочно требовалась…

– Успенский! – воскликнул Поздняков, а я удивленно посмотрела на него. – Конечно, – Михаил Дмитриевич позволил себе довольно неожиданный жест, он ударил себя ладонью по лбу, – ведь он буквально перед похищением просил у меня такую сумму взаймы…

– Как, и у вас? – поразилась я.

– И у вас тоже? – переспросил он, изумленно глядя на меня.

– Ну да, – кивнула я головой. – Накануне похищения граф был у меня и просил взаймы семьдесят тысяч рублей, был очень взволнованным и просил никому не говорить. Он сказал, что проигрался…

– И мне он сказал то же самое, – ответил Поздняков. – И тоже, между прочим, просил держать все это в тайне… Как я понимаю, вы ему денег не дали? – поинтересовался он.

– Как я понимаю, вы тоже? – переадресовала я вопрос. Поздняков хмыкнул. – И потом, помимо этого рокового совпадения, есть еще одно – та таинственность, которая фигурирует и там, и здесь. Граф очень любит выражение «конфиденциальность».

– И тут вы правы, дорогая Екатерина Алексеевна. Если это он, то многое может объясниться. И то, каким образом он мог попасть в дом к Селезневым. И сумма выкупа. И даже цель похищения Ники. Думаю, что граф рассчитывал на то, что и мы, те, у кого он пытался занять денег, и Селезневы, не станем распространятся, поэтому у него и возник столь дерзкий план.

Мы снова замолчали.

– А вы знаете, Екатерина Алексеевна, – прервал на этот раз молчание Поздняков, – а ведь он говорил, что поедет в свое имение, которое собирался продавать. И последние дни его, похоже, действительно нет в городе.

– Oui, vous aves raison, – подтвердила я. – Как вы полагаете, он может быть причастен?

– Вполне, – ответил Поздняков.

– Что нам делать дальше? – спросила я.

– Ну, вы, сударыня, – твердо проговорил он, – по состоянию здоровья не можете ехать в Алексеевку, поскольку это одно из дальних в губернии имений, хотя и самых богатых, и дорога будет неблизкой, да и небезопасной для вашего здоровья, – я, хотя и не хотела, но все же признала его правоту. – Значит, придется мне отрядить для этого человека. А, возможно, поехать самому… Как вы полагаете? Самому-то, должно быть, вернее?

Я согласилась.

Таким образом, мы условились, что Поздняков, завтра же, поутру, поедет в Алексеевку, чтобы постараться выяснить причастность графа Успенского к похищению Ники, а я, со своей стороны, постараюсь выяснить, кому именно Успенский задолжал столь крупную сумму и, возможно, смогу найти кредитора.

Конечно, я не рассчитывала, что мне это удастся сделать одним днем, но все же, у нас снова появилась новая версия, которая требовала своего подтверждения или опровержения. Выходило, что вряд ли я смогу обойтись без визита в Елшанку, иначе мне просто не удастся узнать, кому задолжал Успенский, а Ксении Георгиевне, не вставая, так сказать, из кресла, удается знать не только такие вещи.

– А что Селезневы? Как Елизавета Михайловна? – поинтересовалась я.

– Не выходит из своей комнаты. Селезнев-то ничего, держится, по-моему, он пытается достать деньги. Вы ведь понимаете, что на это понадобится время. А когда именно требуется отдать выкуп, нам не известно. По этому поводу генерал даже не стал вкладывать средства в лопатинский банк. Это мне известно доподлинно, поскольку Сергей Александрович был нынче у Селезневых. После беседы с ним, генерал признался мне, что не любит лгать, а здесь пришлось что-то выдумывать, ведь изначально Селезнев планировал сделать вложения. Не знаю, правда, как отреагировал Лопатин.