Текст книги "Идущие в ночи"

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Чеченцы взяли на себя бремя восстановить кавказский дом. Изгнать русских с благодатного Кавказа обратно на их болота, моховые кочки, в гнилые холодные тундры. Вывести из плена изнуренные народы, показать им солнце. Объяснить им, куда текут их реки, дует их ветер. Какие древние имена носят звезды над их головами, как называются на древнем языке цветы и травы у них под ногами. Мы победим в этой войне, ибо действуем в соответствии с волей Аллаха, в том направлении, куда смотрят глаза всех народов Кавказа, куда неотвратимо движется история мира…

Впереди открылась темная площадь, над которой непрерывно, как светляки в ночном саду, мерцали трассеры, вспышки, туманные пятна и проблески. Шел ночной бой, и казалось, в темноте взад-вперед перекатывают огромную пустую бочку.

Литкин успел заснять вакуумный взрыв и близкое, словно отлитое из горячего серебра, жуткое, как оплавленная маска, лицо Басаева.

– Русские проиграли, и мы их накажем. Они больше не способны удерживать империю. Их президенты – пьяницы, министры – воры, их военные и разведчики у нас на содержании, выдают секреты, продают за деньги новейшее оружие. Их женщины питают к ним отвращение, не рожают от них детей, ищут случая лечь с нами в постель. Они проиграли сто лет назад, но их спас кавказец Иосиф Сталин, научил работать и воевать. Но они забыли его уроки, и им время уйти. В день нашей победы я проведу через разрушенный Грозный их пленных солдат и генералов, их писателей и священников. За «бэтээром», на котором я буду сидеть, пойдут на стальном тросе их президент и патриарх. Наши вдовы и сироты будут кидать в них камни…

Они ехали вдоль улицы, над которой висела оранжевая осветительная бомба, качалась, как волшебный мерцающий плод. В ее мертвенном свете были ясно видны шершавые обгорелые стены, остов подбитого танка и статуя женщины, без рук, с исколотым пулями лицом, с черной безрукой тенью на белом снегу. Литкин перевел объектив с шевелящихся губ Басаева на танк с опущенной пушкой, на каменную женщину, у которой из рук вышибло снарядом младенца.

– Чечня – благодатное место. У нас есть нефть, которую можно прямо из земли заливать в баки самолетов. У нас есть земля, которая родит хлеб и виноград. У нас есть реки с чистейшей горной водой, сладкой и душистой.

Впереди, на улице, озаренной осветительной бомбой, среди воронок, наполненных тьмой, среди обломков, обведенных тенью, лежало мертвое тело. Не видно было лица, бесформенно, вяло вытянулись руки и ноги. Водитель хотел объехать, но мешала рытвина, оставленная бомбой, и отвалившийся обломок стены. Джип проехал по мертвецу. Тупо, стукнув о кости, подскочили колеса. Телекамера дрогнула, потеряла лицо Басаева. Литкин ощутил затылком толчок, несколько секунд снимал пустоту.

Басаев умолк, вдавился в сиденье. Литкин понял, что синхрон закончен. Уставил камеру в стекло, снимал город. Грозный казался безлюдным, словно враждующие люди убили друг друга и воевать продолжали здания. Кидали друг в друга огромные, свистящие в небе головни. Рушили одно на другое каменные, хрустящие стены. Сшибались в рукопашной кирпичными лбами. Было жутко смотреть на сражение ночных великанов, один из которых выдирал из земли бетонные ноги, оставляя дымящий котлован, и бежал во тьму, сдирая с головы рыжие горящие космы, а другой вдруг тяжко подпрыгивал, вырастал, а потом разваливался на куски, словно его раскалывали колуном. Из него излетал стон боли, истекала огненная душа, и он рушился в скрежетании поломанных дымящих костей.

Литкин отснял кассету. Заменил на новую. Спрятал драгоценную запись, которая потрясет благополучных парижан своей жестокой босхианской красотой. Он, маленький, немощный репортер, страшащийся смерти, в работе и творчестве преодолевал свой страх и немощь. Становился огромным и всемогущим. Истреблял этот город мановением хрупкой камеры. Заваливал на спину каменные громады, вырывал из их глазниц красные выпученные глаза.

Они подъехали к плоскому, похожему на склад строению. Из темноты вышла охрана, настороженно держа автоматы. Одноглазый Махмут мягко вывалился из машины, прихватив на плечо пенал огнемета.

– Жди в машине, – приказал Басаев Литкину, который порывался увязаться за ними, и тот послушно остался. Устроился поудобнее в бархатном теплом сумраке, экономя силы, ибо еще предстояла трудная ночная работа – участие в допросе пленных.

Следуя за бегущим пятном фонарика, Басаев вошел в здание, спустился по сырым неосвещенным ступеням в подвал и оказался в теплом, озаренном лампами пространстве, где размещался цех по производству героина, последний, еще не упраздненный, работавший у самой линии фронта. Шершавые бетонные стены были аккуратно побелены. Висел ичкерийский зеленый флаг с лежащим остроухим волком. Цилиндрический хромированный реактор светился индикаторами и приборами. Свет играл на трубках из нержавеющей стали, на стеклянных сосудах и колбах. Мягко шумели форсунки, впрыскивающие топливо в сушилку, и пахло чем-то напоминающим сладкий жмых, легкий душистый дым, высыхающую на солнце траву. У реактора, у сушилки, за длинным столом, в разных углах большой комнаты работал десяток людей. Все разом оставили свои дела и работы, когда вошел Басаев. Повернули к нему настороженные лица с одинаковым выражением тревоги, покорности, безропотного послушания.

Тут были изнуренные русские, явившиеся за хлебом и заработком в южные республики и обманом увезенные в Чечню, где их держали по подвалам и ямам, передавая из рук в руки, предприимчивые дельцы и торговцы. Были печальные дагестанцы, силой уведенные из родных сел, битые, пуганые, измученные земляными работами, уходом за скотиной, строительством оборонных сооружений. Был казах, пойманный на базаре Махачкалы, перепроданный ингушам Назрани, подаренный чеченцам Автуры, отбитый лихим командиром из Самашек, отданный им Басаеву в обмен на гранатомет. Все работавшие в этом подвальном цехе были укрощены жестоким обращением, направленными в них автоматами, расстрелами, когда им в устрашение были казнены два паренька иа Саратова, не сумевшие далеко убежать из своего заточения. Теперь же, работая среди бомбардировок и взрывов, слыша дрожание земли, они боялись прямого попадания бомбы, слепой атаки, которая могла закатиться в их подвал.

Все остановили работу, вытянув вдоль тела длинные, усталые руки, стояли под лампами. Смотрели на вошедшего Басаева, не ведая, кто он таков, ожидая для себя неприятностей и тревог. Пугались одноглазого, с черной перевязью, великана, державшего на плече зеленый цилиндр.

Маленький, плохо выбритый осетин, назначенный бригадиром, вытирая о клеенчатый фартук ладони, шагнул навстречу. Улыбался Басаеву, боясь протянуть ему руку. Инженер-химик, приехавший погостить к родне в Грозный, он был похищен специально для налаживания микрозаводов. Монтировал портативные, сделанные в Германии реакторы. Подбирал реактивы и дозы маковой соломки, поступавшей из Азербайджана и горных районов Чечни, где горы весной становятся красными, как зарево, от цветущих маков. Добивался отменного качества белого, легкого, как пудра, порошка. Глядя на его изведенное, с заискивающей улыбкой лицо, Басаев своей мимолетной мыслью соединил воедино горящие маками склоны в прохладном Веденском ущелье, гранитный портал банка в оффшорной зоне на Кипре, где хранились деньги от реализации героина, вскрываемые зеленые ящики, где уютно, как младенцы в люльках, благоухающие заводскими маслами и красками, лежали переносные зенитные ракеты. Инженер способствовал процветанию сложного и рискованного производства, пользовался расположением Басаева, особыми привилегиями в общении.

Басаев шагнул ему навстречу, пожал руку, дважды мягко прикоснулся щека к щеке.

– Ну что, Николай, как себя чувствуют наши гости? Хорошо ли кормят? Тепло ли спать? – Басаев добродушно улыбался сквозь смоляную бороду. Приветливо, почти ласково глядел на работников выпуклыми, словно черная смородина, глазами.

– Все хорошо, Шамиль. – Инженер был польщен обращением, на его болезненном небритом лице слабо загорелся румянец. – В кашу подсолнечное масло льют. А как же, вредное производство! Можно и стакан молока!

– Выбьем русских из города, будет молоко, – заверил Басаев. – Ты просил книгу Льва Толстого. Тебе передали? Специально посылал в горбиблиотеку, перед тем как она сгорела.

– Спасибо, Шамиль, передали. Когда есть время, читаю и думаю.

– Я сказал, чтобы тебе принесли радиотелефон. Звонил к своим в Махачкалу? Сказал, что все у тебя нормально?

– Не знаю, как благодарить тебя! Поговорил, все отлично! У меня, оказывается, внук родился. Тоже Николаем назвали!

– Ну видишь, все у нас хорошо. Все нам с тобой удается.

Ровно шумели форсунки. Слабо булькала невидимая жижа в реакторе. Мерно вращался транспортер в сушилке, ссыпая на поднос белую струйку порошка. На длинном столе лежали полиэтиленовые упаковки, пухло набитые героином. И снова, глядя на четырехугольные, толстые, как подушечки, пакеты, Басаев моментальной единой мыслью увидел просторную родовую усадьбу в Ведено, соседние, в ярких маковых пятнах, горы, радужную, как павлинье перо, рекламу московского казино, открытый кейс с зеленоватыми пачками денег и вскрытые деревянные ящики, в которых, словно спелые зерна в стручке, лежат «Калашниковы», отливая масляной пленкой.

– Шамиль, ты сказал, что, когда приблизится фронт, ты нас отпустишь. – Инженер осторожно, словно боясь спугнуть неверной интонацией, несвоевременной просьбой хрупкое, установившееся между ними доверие, умоляюще сложил на груди руки, и его темные глаза тревожно искали веселый, блистающий взгляд Басаева.

– Конечно, отпущу. Приехал, чтобы вам об этом сказать. Завтра отпущу. А то скоро сюда штурм докатится.

– Спасибо, Шамиль! Пусть Аллах отблагодарит тебя долгой жизнью! – Инженер весь светился от счастья, и рабочие, стоявшие поодаль, переглядывались, молча, радостно улыбались. – Шамиль, но как мы уйдем из города? Повсюду стреляют. Везде мины, снаряды. – Инженер, радостно переживший известие о скорой свободе, теперь заботился о том, как бы воспользоваться этой свободой, выбраться невредимым из Грозного.

– Есть два коридора для мирных жителей. Мы вас проводим. Подымете белые флаги, и русские не станут стрелять. Уйдете спокойно из Грозного.

– Шамиль. – Инженер набрался смелости, решил рискнуть, воспользовавшись благодушным расположением грозного могущественного человека. – Может быть, ты дашь нам что-нибудь на дорогу? Немного денег? А то придем домой с пустыми руками. Сам знаешь, как люди живут. Едва на хлеб наскребают. Может, немного подбросишь?

– Конечно, вы хорошо потрудились. Ты – инженер отличный, настоящий химик. Завтра вас рассчитают, дадут зарплату.

– Спасибо, Шамиль! Пусть тебе все удается, и в военных, и в мирных делах! Я всем говорю, что ты благородный человек!

Он повернулся к своим товарищам, и они, все так же молча, благодарно улыбаясь, кивали в знак согласия головами.

– Хотел тебя спросить. – Басаев медлил завершать разговор, медлил оборачиваться к одноглазому Махмуту, терпеливо ожидавшему поодаль с пеналом огнемета. – Ты говорил, что после смерти души не узнают друг друга в раю. – Басаев не хотел прерывать разговор с маленьким осетином, в чьих умных исстрадавшихся глазах светилась благодарность и счастье. Между ними существовала невнятная связь. Осчастливив осетина, породив в нем благодарное чувство, Басаев испытывал неясную, необъяснимую зависимость от этого осчастливленного им человека. Их связывал тонкий живой стебелек отношений, который робко прорастал в его угрюмую ожесточенную душу, где долгие годы не было места состраданию, милосердию, а гнездилось страстное, хищное чувство удачи, погони, смертельного риска и ненависти. – Ты считаешь, что души, если они после смерти встретятся вдруг в раю, то не узнают друг друга?

– Не узнают, Шамиль. Все, что связано с земным обличьем, останется здесь, на земле. Души сбросят свои обличья, свои имена и воспоминания. Оставят их здесь, на земле, и, легкие, свободные, воссядут в раю среди подобных себе! – Осетин восторженно смотрел на Басаева, ценя драгоценную возможность открыть свою сокровенную веру грозному властелину, в душе которого есть место свету, духовному поиску и сомнению. – У райских душ не будет внешности. Не будет голоса, зрения. Там будет все по-иному. Я видел книгу древних персидских художников. Там райские пиры, танцовщицы, столы с угощениями. Души, попавшие в рай, наслаждаются ласками красавиц, охотятся на фазанов, едят фрукты и сладости. Там будет жизнь, но только без грехов и болезней.

Басаев испытывал томительное, неясное чувство, которое пережил когда-то в Абхазии, когда отряд пробирался лесами, избегая грузинских засад. На опушке, на зеленом лугу, натолкнулись на пастушка, пасущего стадо зеленоглазых овец. По жестоким законам спецназа он должен был уничтожить свидетеля, убить пастушка. Но такое тонкое было лицо у мальчика, такой солнечный, чистый луг, такие белые зеленоглазые овцы, что он провел отряд мимо, устроил привал на берегу горной речки. Их настигли грузины и перебили половину отряда. С пулей в плече, кувыркаясь в горном потоке, расшибаясь о камни, он клял себя за свое малодушие, помешавшее убить пастушка.

– Чтобы попасть в рай, нельзя оставлять свидетелей нашей земной жизни, – произнес он вслух.

– Что ты сказал, Шамиль? – переспросил осетин.

– Вы все ненадолго уйдите. Мы должны провести совещание. – Басаев оглянулся на Махмута, сделал знак вооруженной охране.

Работники все еще продолжали улыбаться, благодарно взирали на Басаева, но их уже грубо теснила охрана, выталкивала из освещенного помещения цеха. Загоняла в соседний отсек, понукая, надавливала автоматами. Маленький осетин пытался что-то крикнуть Басаеву, выныривал из-под локтя Махмута. Но одноглазый великан сгреб его за шиворот, пихнул в дверь. И Басаев, углядев напоследок его несчастное лицо, забыл о нем навсегда, словно отрезал бритвой. Приобщил к пустоте, в которую превращалось множество ненужных попадавшихся в его жизни людей.

– Заберите продукт, – приказал он. Смотрел, как охранники бережно, прижимая к груди, выносят наружу пухлые пакеты с наркотиком. Другие плещут из канистры бензин, поливая столы, реактор, контейнеры с маковым сырьем.

Махмут, стягивая с плеча огнемет, повернул к командиру мясистое, перечеркнутое черной повязкой лицо, на котором одиноко сверкал яростный глаз.

– Кончай, – приказал Басаев.

Махмут пнул дверь, вставил в нее трубу огнемета. Раскаленный шар умчался в тесный отсек, промерцал ослепительной вспышкой, превращая каждую пылинку и волос в слепящую плазму, оплавляя в жидкое стекло бетонные стены. Наружу вырвался жаркий хлопок, хвост раскаленных молекул. Пахнуло душным паром огромного мясного котла. В проеме дверей дрожал и светился воздух, словно в нем исчезала и гасла уничтоженная материя.

Басаев уходил из коридора, стараясь не дышать, чтобы в легкие не попали мерцающие безымянные частицы. Уезжал от черного дома, в подвале которого, невидимый, бушевал пожар.

* * *

Ночью, в бункере, в глубоком глухом отсеке, увешенном коврами, на низком ложе с шелковым цветастым одеялом, он ждал любовницу Верку. Сидел по-турецки, скрестив ноги в толстых шерстяных носках, оставив на полу восточные, шитые бисером чувяки. Глядел, не мигая, на две скрещенные серебряные сабли, чувствуя бритой головой дуновения теплого воздуха. Исчезнувший день висел в сознании как огромный бесшумный взрыв, в котором, подброшенные ударом пролетевшего времени, колыхались видения. Бегущие по снегу, уклонявшиеся от снайперов стрелки. Горящий танк с черным косматым взрывом. Школьник Ваха с тяжелым, заостренным гранатометом на крыше высотного дома. Трепещущая в небе оранжевая мертвенная звезда. Горбоносое лицо Илияса, на которое падает россыпь сырой земли. Колючий огонек телекамеры, освещающий бледное, избитое лицо русского пленного. Вспышка огнемета в руках великана охранника и мерцающий, словно гаснущий экран телевизора, проем открытых дверей. Видения, как души исчезнувших, убитых событий, толпились в его воображении, ударялись о невидимую прозрачную преграду, не могли покинуть удерживающий их сосуд. Он ждал Верку, чтобы та своими легкими прикосновениями и сладкими, бессмысленными воркованиями стерла рисунок миновавшего дня, приготовила его к безмятежному сну.

Верка была русской девкой из псковского захолустного городка, попавшая в компанию веселящихся, загулявших чеченцев, перепроданная ими за бесценок суровому ингушу. Из его тесной земляной ямы полетела по рукам мелких полевых командиров, торговцев пленниками, зажиточных скотоводов и земледельцев, скрашивая своим белым телом, льняными волосами и синими обморочными глазами скоротечные гульбища воюющих мужчин, скучающих охранников, стареющих чабанов и садоводов.

Басаев углядел ее однажды в Сержень-Юрте, явившись наказывать провинившегося командира, и тот, заметив в чернильных глазах Басаева рыжую искру желания, подарил ему Верку вместе с трофейным пистолетом-пулеметом, снятым с убитого подполковника. С тех пор Басаев держал ее при себе, в потаенной глубине бетонного бункера, где она днем объедалась шоколадом, вышивала платки и полотенца, играла сама с собой в карты, а поздней ночью под охраной Махмута доставлялась в покои Басаева, утоляла его жаркую свирепую страсть.

Не видавшая в жизни радостных дней, убежавшая из опостылевшего городка, она скакала краткое время на нарядных дискотеках с пахнущими одеколоном и пивом провинциальными кавалерами. Была изнасилована чернявыми жестокими мужиками, кинувшими ее в пустой трейлер, бегущий на юг по русскому бесконечному шоссе. Мужики наведывались к ней в сумрачный короб по одному и парами, косноязычно бранили, вливали в разорванный рот водку, и вся дорога на Кавказ и странствия по кавказским селениям были непрерывным насилием. Она хотела повеситься, приготовив для этого тонкий сыромятный шнурок. Но попала в бункер к Басаеву, где молчаливая печальная старуха поставила ее, голую, в таз, омыла бирюзовым душистым шампунем, отвела в теплую комнату, где на толстой кошме лежали шелковые цветные подушки и на стене висело большое зеркало. С тех пор почти каждую ночь она являлась к новому господину, дарившему ей то серебряные браслеты, то изумрудные бусы, то костяной, с бриллиантиками, гребень. Безумным сотрясенным разумом, измученной до полусмерти душой, среди войны и близкой, казавшейся неизбежной гибели, она полюбила этого немолодого, покрытого рубцами и ожогами человека, который стал первым мужчиной, что гладил ее нежно ладонью по белым блестящим волосам, вдыхал в ее раскрасневшееся ухо любовные бессмысленные уверения, долго и странно глядел выпуклыми затуманенными глазами, когда в изнеможении, отбросив розовую простыню, она дремала на шелковых подушках.

Теперь она появилась перед ним в разноцветном турецком платье, опоясанная шелковой тесьмой, с распущенными пшеничными волосами, которые светились в этом зимнем подземелье, словно летнее счастливое солнце.

– Здравствуй, мой миленький! Как прошел денек? Устал, небось, извелся? А я ждать устала. Очень скучала! – Она приблизилась, но не села на низкое ложе, а опустилась на толстый черно-красный ковер, положила ладонь на его стопу в мохнатом теплом носке. – Что было? Какие такие события?

– Труды, – ответил Басаев, поймав себя на том, что с ее появлением у него начинается сладостное головокружение, словно в кровь ему попало несколько капель отвара Бог весть из каких трав и кореньев, растущих в ее северных рощах. Ковры на полу и на стенах, две серебряные скрещенные сабли, узорный ларец в углу умягчились в своих очертаниях, утратили вес и вещественность, и он в невесомости, сложив ноги крест-накрест, парил над шелковым одеялом, не касаясь ложа, чувствуя сквозь носок тепло ее цепкой руки. – Ездил, торговал, товар принимал, – усмехнулся он, чувствуя, что губы в бороде сложились не в язвительную насмешку, не в ухмылку ярости, а в нежную бессмысленную улыбку, которой она тут же радостно улыбнулась в ответ.

– Люблю тебя! – сказала она, разминая сквозь носок его пальцы. – Долго не звал к себе!

– Смотри, что принес тебе. – Он вынул из-под подушки золотой перстенек с красным рубином, похожим на огненную почку цветка. Дунул на него, словно хотел вдохнуть свое таинственное, мучительное желание, через камень передать его ей. Она с готовностью подставила тонкий, чуть выгнутый палец, и он насадил перстенек, увидев, как загорелась в камне от ее тепла сочная красная искра.

– Подойди сюда!

Она наклонилась, и он, чувствуя ее теплый женский аромат, видя, как колышется под тонким платьем тяжелая грудь, потянул за шелковый поясок. Платье распалось, будто растаяло, сотканное из цветного воздуха, и она предстала перед ним, золотистая, нежно-розовая, с соломенными рассыпанными волосами, близким дышащим животом, крохотным солнцем лобка.

– Налюбовался? Насмотрелся? – Она наслаждалась этим стоянием на ворсистом ковре, чувствуя, как жадно, вскипая от ее наготы, он оглядывает ее, удерживает свое жаркое нетерпение, от которого глаза его дергаются фиолетовым пламенем. – Люблю тебя! – Она поместила на ложе круглое перламутровое колено, поддела рукой его жесткую бороду, нащупывая на рубашке пуговицу. И он ощутил в груди проникающее тепло, как продолжение ее пальцев, уходящее в глубину, под сердце.

В черно-красном сумраке, среди разбросанных шелковых подушек, он обнимал ее, сдавливал до хрипа ее бурлящее горло, сжимал бедра, чувствуя, как поддаются мягкие хрящи, стискивал пальцами круглые горячие плечи, оставляя малиновые отпечатки. Она вырывалась, задыхалась в его бороде, проводила ему по спине острыми режущими ногтями, выскальзывала из-под него, как быстрая ящерица. И он снова, набухая мускулами, подминал ее под себя, вырывал из нее сдавленный крик.

Они подкатывались к пропасти, на дне которой текла слюдяная змейка реки. Удерживались на краю, где, впившись в камни, росло малое корявое деревце. Он повисал вместе с ней над бездной, колебался на хрупкой, готовой осыпаться кромке и снова, последним усилием, откатывался. Плача, крутясь клубком, она приближала его к туманному провалу, где едва различимо мерцала река и корявое дерево впилось корнями в изломы камня. И снова, желая услышать ее клекот и хрип, вызывая в ней слезы страданья, он удалялся от края, добиваясь ее безумия, фарфоровых белков, что вместо синих глаз наполняли ее ослепшие от страсти глазницы. И когда отломился наконец край земли и они рушились вниз, он, задыхаясь от крика, распахивая у себя в глубине огненные ключи, счастливый в смертельном падении, отдавал ей все мучительные видения дня. Мальчика с заостренным гранатометом. Убитого, полузасыпанного землей Илияса. Русского пленного с избитым лицом. Маленького, беззвучно кричащего осетина. Освобождался от них навсегда, и они пропадали среди ее красных искусанных губ, дрожащих, потемневших бровей, стиснутых перламутровых колен.

Он лежал без мыслей, без чувств, вверх бородой, закатив под веками остановившиеся глаза, а она ласкала его ноги. Сначала под веками сохранялась безжизненная млечная пустота, и его не было на земле. Потом ее прикосновения начинали вызывать в нем мерцания, разноцветными точками наполнявшие пустые глазницы. И это была жизнь. Он начинал появляться, возвращаться, но не на землю, а в иное, создаваемое ею пространство. В этом пространстве возникала на мгновение прозрачная бегущая вода с проплывавшим сухим листком. Ночное окно, в которое стучала ветка тутовника и лились черные струи летнего дождя. Ослепительная, солнечная, в голубых снегах вершина, и он, мальчик, в каракулевой шапочке и теплых удобных сапожках, стоит среди горячего света, влажного сверкания, смотрит на гору, и рядом золотистый, с красным гребнем петух.

Он глубоко дышал во сне, а она, зная свою над ним власть, смотрела не мигая на его большую, гладко выбритую голову, черно-фиолетовую бороду, гладила его грубые твердые стопы.

Потом они пили чай. Она подносила тяжелый фарфоровый чайник с малиновым цветком. Наклоняла над его пиалкой, выливая черную огненную струйку.

Он наслаждался освежающим чаем и поддразнивал ее:

– Что ж, Вера, должно, по дому скучаешь? Отпускаю тебя. Ты не рабыня, не пленная. Ступай домой. Спасибо за все.

– Гонишь? Надоела тебе? – вскрикивала она горестно, каждый раз пугаясь его слов, веря печальному выражению его лица.

– Будет мне тебя не хватать, – продолжал он, грустно вздыхая. – Но не могу держать тебя силой. Там у тебя дом, мать с отцом.

– Нету у меня больше ни отца, ни матери, только ты есть! Прогонишь – в реку брошусь! Или на суку повешусь! Будет моя смерть на тебе!

Он тихонько смеялся, прихлебывая черно-золотой жгучий чай, смотрел, какие тонкие, гибкие пальцы на ее голой стопе.

– Как же ты, русская, можешь любить меня? Ведь я твоих братьев убиваю. На минах подрываю, в танках сжигаю. Русских летчиков приказал расстрелять, которые села бомбили. Неужели ты, русская, можешь любить врага твоего народа?

– Я не русская, я – твоя! Какой у меня там дом и народ, одни мучения! Только тебя люблю! Целыми днями жду, когда позовешь!

– А ведь если тебя твои поймают, тут же расстреляют на месте. Не простят, что была любовницей Басаева. Это для них хуже измены.

– Я за тебя умереть готова! Самую страшную смерть принять! Те денечки, которые я с тобой провожу, всей жизни стоят. Здесь, у тебя под землей, – рай для меня. А там, на земле, под небом, – ад. Лучше день в раю, чем всю жизнь в аду!

Он посмеивался, отпивая чай, чувствуя огненную бодрящую горечь глотков.

– Вот подожди, побьем русских, увезу тебя отсюда в Италию. Есть там остров такой – Сицилия, не слыхала? Будем жить в гостинице с видом на море. Сад фруктовый, синий бассейн, машина с открытым верхом. Будем спускаться к морю, кататься на яхте. Покажу тебе развалины римских театров, где сражались лучшие воины мира, гладиаторы…

Она восхищенно закрывала глаза, сладко вздыхала. Верила, что им предстоит путешествие в чудесную страну у синего моря, по которому скользит стройная яхта, и они глядят на прозрачную зелень воды, проплывают мимо смуглых лесистых гор, в которых, как нежное облако, розовеет мраморный старинный театр.

– Поедем с тобой в Испанию. Покажу тебе корриду, знаешь, что это такое? Когда воин, тореадор, бьется насмерть с быком, а народ смотрит, кричит, и женщины на арену бросают цветы. Куплю тебе букет красных роз, и ты кинешь его победителю, который пронзит быка шпагой…

Она ужасалась и восхищалась, представляя, как сидит на круглой трибуне среди яростных смуглых мужчин и загорелых, в малиновых румянах, красавиц. На арене бык с острыми, как пики, рогами бросается на тонкого воина в шляпе, в сверкающих одеждах, с маленькой тонкой шпагой. Они кружатся, обманывают друг друга, в завитках огненного шелка. Она прижимает к груди букет темных роз, готовится метнуть его в желтый круг арены.

– Возьму тебя с собой в Эмираты. Будем жить в дорогом отеле на берегу лазурного моря. Белый песок, синяя вода. И мы с тобой на двух верблюдах едем по кромке моря, и наш проводник-бедуин угощает нас маленькой чашечкой черного, густого, как смола, кофе…

Она верила. Сидя в подземном бункере разрушаемого города, слыша дрожанье и гулы ночной канонады, окруженная войсками, пускавшими в небо осветительные ракеты, по которым ночные бомбардировщики наносили бомбо-штурмовые удары, она верила, что обещанная ей жизнь состоится.

Он сидел, отставив пиалу, насупился и словно забыл о ней. Хмурил лоб, сдвигал густые жесткие брови. Старался ухватить губами твердый завиток бороды. Желая его привлечь, она вытянула ногу, теребила его своими гибкими пальцами.

– Куда ты пропал? Посмотри на меня…

– Хочу тебя спросить… – Он медленно поднимал на нее глаза, и взгляд его был тяжелый, блуждающий, словно он выглядывал кого-то, стоящего у нее за спиной. – Как скажешь, так сделаю… – В лице его стало появляться непреклонное, сумрачное выражение, которого она боялась. Будто сдвигались воедино детали жестокого механизма, образуя неразъемную, неотвратимо действующую машину. – Оставаться мне в городе? Третий день думаю, не могу решить… Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Как скажешь, так сделаю…

Она испугалась, получая от него его жизнь. И, ликуя, восхитилась этому дару, который был драгоценнее всех золотых браслетов и серебряных ожерелий, всех дареных рубинов и изумрудов. Он любил ее, верил ей, нуждался в ее любящей прозорливости.

– Сегодня днем на картах гадала… Несколько раз рассыпала и складывала, и каждый раз карты одно показывали – дальнюю дорогу… Это значит, надо тебе идти… Еще карты показывали большой дом… Это значит, будем мы с тобой жить в красивом отеле на берегу бирюзового моря… Показывали они червовый интерес… Это значит, буду у тебя я, и ты со мной не расстанешься…

Она стояла перед ним на коленях, раскрыв руки, с золотистыми, падающими на грудь волосами, с круглым дышащим животом и маленьким золотым солнышком внизу. Он потянулся к ней, обнял за талию, положил свою тяжелую голову ей на грудь и, закрыв глаза, подумал, что не нужно ни побед, ни походов, ни праведного возмездия, лишь бы не кончалась эта сладостная секунда и его голова лежала у нее на груди.

* * *

Школьник Ваха из боевого отряда учителя Саликова, один, без сопровождения товарищей, вооруженный гранатометом с остроконечным зарядом, имея в запасе еще две гранаты, торчащие из-за спины, как огромные стрелы, покинул громаду дома и пошел сжигать русский танк. Так приказал главнокомандующий Шамиль Басаев, отметивший его среди остальных бойцов своим взглядом и прикосновением. Призвал на крыше башни, среди ночных пожаров, отомстить за убийство друга.

Ваха пробирался к зданию сожженной школы, где, по данным разведки, находилось несколько русских танков. Они пережидали ночь, укрываясь в развалинах, чтобы утром выйти на прямую наводку и поддержать огнем наступающие русские части.

Он крался дворами, окруженными коробками обгорелых домов, избегая улиц и открытых площадок, надолго падая в снег, когда взлетала малиновая, как леденец, сигнальная ракета или зажигалась немеркнущая, сносимая ветром оранжевая осветительная бомба. Его чуть было не растоптала группа русского спецназа, бесшумно пробиравшаяся сквозь развороченное здание универмага, и он, видя, как колышутся над самой его головой тени разведчиков, изумлялся, почему не хрустит у них под ногами битое стекло, словно они не касались земли. В другом месте, в воронке, куда он собирался спуститься, загорелись два красных огонька, раздалась неразличимая русская речь, и морозный ветер пронес облачко табачного дыма. Ваха обогнул воронку и долго пережидал, притворившись комочком мертвого вещества, отвалившегося от упавшей кирпичной стены.