Текст книги "Утерянный рай"

Автор книги: Александр Лапин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

XXIII

Накатило лето. Опустела школа. Отгремел последний звонок. В классах поселилась настороженная тишина. Экзамены.

Облитый солнечным светом, засаженный вечнозелеными туями, елями, соснами школьный двор скрывает в тени озабоченных выпускников. С учебниками и шпаргалками, разбившись на группы и поодиночке, повторяют и заучивают они какие-то одним им понятные заклинания. То и дело из укромных углов слышны бойкие или гнусавые голоса:

– Ну, скажи-ка мне, в каком году была Куликовская битва?

– Э-э-э, кажется, в тысяча… тысяча триста шестидесятом?

– Два! В восьмидесятом.

– Ну, я же все помнил. Помнил же…

– Вот Феодалу и скажешь, что ты помнил…

К появившемуся в школьном коридоре Дубравину сразу подкатывают Зинка Косорукова и Валюшка Сибирятко. На раздавшейся вширь, могучей румяной Зинке как-то нелепо сидит куцая школьная форма. Телеса выпирают через коричневое платье и белый фартучек.

Зинка явно не в своей тарелке. Куда только делся ее грубоватый задиристый тон! Она сникла и как-то робко-робко просит Шурку объяснить ей разницу между Февральской и Октябрьской революциями семнадцатого года.

Круглолицая, с румянцем во всю щеку Валюшка молча, преданно глядит на него своими бездонными зелеными глазами.

Что тут поделаешь. Приходится объяснять.

Дубравин с полчаса добросовестно излагает им содержание работы Ленина В.И. «Развитие капитализма в России». Потом толкует о том, как «верхи не могут управлять по-старому, а низы не хотят жить по-старому».

Но, в очередной раз заглянув в их глаза, соображает, что никогда в жизни девчонки этого не поймут, а самое главное – им это и не надо понимать. Машет рукой и смывается.

Историю Шурка любит всей душой. Как говорится, его медом не корми, а только дай порассуждать о войнах и императорах, о Римской республике и греческих городах-государствах. Он постоянно влюбляется в героев начиная от Александра Македонского, спартанцев и заканчивая Наполеоном и генералом Корниловым. Но при этом он не любит все, что связано с годами советской власти. И сколько ни вдалбливали ему учителя и учебники, что в России и даже в мире настоящая жизнь началась после ВОСР (так он пренебрежительно именует Октябрьскую революцию), Шурка так и не осознает величия этого события. Все, что было после семнадцатого года, кажется ему серым, пресным, тоскливым. Как будто он смотрел яркий, полный красок цветной фильм, и вдруг его прервали на самом интересном месте. А затем механик зарядил в аппарат старинную, пыльную черно-белую ленту. И пошла волынка.

Даже в фильме «Чапаев» ему больше нравятся белые, чем красные. Он с восторгом смотрит на атаку полка каппелевцев, на их мундиры, стройные ряды и тихо презирает и патлатую Аньку-пулеметчицу, и комиссара Фурманова. Красное войско кажется ему сущим сбродом.

Отличалось от общепринятого и его отношение к литературным героям. «Войну и мир» он пытался читать аж в пятом классе. Но заскучал. Выбирал то, что нравилось. А нравились ему тогда битвы, походы, гусары. Но и битвы в этой книге описывались как-то странно.

В восьмом он ни с того ни с сего выделил изо всех такого, казалось бы, несимпатичного героя, как Борис Друбецкой. Ему было по душе, что Борис ходил всегда в лучшем мундире и весь такой аккуратный, светский человек.

Потом он стал обожать Андрея Болконского. Вот родственная душа. Но зато в упор и по сей день не воспринимает Пьера. Тот кажется ему вовсе не героем и не примером, а никчемным человеком, игрушкой в чужих руках. «Не способен выстроить свою жизнь. Тряпка какая-то», – думал о нем Дубравин и торопливо пролистывал те страницы романа, где рассказывается о духовных исканиях Безухова. Надо заметить, что и красавица Элен занимала его воображение намного больше, чем «предательница» Наташа Ростова.

Преподавателем русского языка и литературы у них в классе жена директора целинного совхоза. Видная, приятная во всех отношениях женщина. Приехала она с Украины и всем полюбилась. Смешалась когда-то русская северная кровь с горячей татарской. Получилось: волосы густые иссиня-черные, а кожа ослепительно белая. И огромные черные очи. Настоящая восточная красавица, какими воспели их Омар Хайям и Низами.

Немудрено, что и Шурка в нее влюбился. Ну и, соответственно, хотел отличиться. Показать себя. Поэтому свои личные соображения о героях «Войны и мира» как-то высказал в сочинении.

И что тут было! Красавица-то она красавица, но закончила советский пединститут. А потому свято верила, что «Катерина – луч света в темном царстве», «Печорин – лишний человек», а «Пьер Безухов – прототип декабриста».

Так мало того, что в четверти Шурке вывели пару по литературе, его еще долго донимал директор школы: «Как ты мог, Дубравин? А еще собирался историей заниматься!»

В общем, влюбленность Шурика в черноокую учительницу куда-то пропала. И, когда ныне на выпускном одной из тем сочинений стали образы героев «Войны и мира», а другой – «Твой современник», Шурка не стал умствовать, а просто описал жизнь «знатного комбайнера, орденоносца Василия Скрипки – моего современника».

И без всяких фокусов получил свою законную пятерку.

Самое сложное – понять человека. А в эту горячую пору экзаменов бывает трудно понять не только учителей, но и близких. Шурка к экзаменам относится без фанатизма. Он уже сообразил, что учителя их давить не будут. У них тоже конец года, выпускной класс. Время собирать камни, так сказать. Директору хочется, чтобы школа выглядела в районе хорошо. И медалисты нужны, и процент успеваемости соответствующий.

Но вот ученики… Некоторые даже человеческий облик потеряли. Зубрят. Зубрят. Подойдешь, спросишь что-нибудь. Буркнут в ответ. А по глазам видно: где-то там, далеко.

Сегодня в воздухе разлита тревога. Никто не знает, откуда она появилась. Но каждый физически чувствует. Шурка старается не поддаваться общему настроению. И когда Андрей Франк с дрожью в голосе ему в очередной раз говорит, что Феодал сегодня чудит, он думает: «Чудит-то чудит, но собирается ли он выполнять обещание? Сдержит ли слово? Должен!». И поэтому смело заходит на экзамен с очередной группой дрожащих одноклассников.

Кабинет истории тот и не тот. На стенах, как обычно, висят карты и картины, изображающие сцены из древней истории. Особенно бросается в глаза одна, полная правды жизни и динамики. На ней толпа носатых и волосатых возбужденных людей в звериных шкурах забивает до смерти дубинами и камнями свалившегося в яму мамонта.

Каждый раз, когда видит эту картину, он мысленно представляет себя и своих друзей на месте охотников. «Вот этот, с огромным сучковатым дрыном, – точно я. А вот тот, поменьше, с камнем в загашнике и бородатый, ну точь-в-точь Толька Казаков…»

Но сегодня ему фантазировать некогда. Посреди кабинета стоит накрытый красной тканью, как эшафот, громадный стол. На нем батарея минеральной воды «Нарзан» с голубыми этикетками. А за ними сидит комиссия в полном составе.

В центре блестит вспотевшей лысиной сам Феодал. Слева от него – маленький, черный, как жук, усатый завуч Ибрагим Махмудович. Справа – физрук, стриженный бобриком тип с длинной лошадиной физиономией.

Вся «святая троица» страдает от жары. Потеет и пьет нарзан из граненых стаканов.

– А, Александр Алексеевич пожаловали! – увидев его, говорит, хитро улыбаясь, директор. И вытирает лысину платочком.

Шурка аж опешивает от такого вежливого обращения. Не ожидал. Даже теряется.

– Берите билет! – директор широким жестом указывает на красное сукно, где ровными рядами лежат билеты.

Шурке достается та самая Февральская буржуазная революция. Он обрадованно читает вслух вопрос и идет к парте. Но директор вдруг останавливает его движение.

– Дубравин, откройте, пожалуйста, окно!

Это «пожалуйста» звучит точно гром среди ясного неба. «Какого черта он так? Может, действительно какую-то пакость задумал?»

Он долго возится с окном. Но рама, видимо, разбухла от влаги, покорежилась. И поэтому никак не поддается. Приходится идти в каморку завхоза, брать там долото. И только с его помощью, приподняв раму, удалось открыть. Пока ходил туда-сюда, разнервничался.

Отвечать начинает срывающимся голосом. Но потом вроде успокаивается. И про низы сказал. И про верхи. В общем, бойко замолотил. Как надо! Комиссия сначала молча переглядывается между собой, потом, склонившись, начинает шептаться. Наконец директор снова принимает вертикальное положение за столом, произносит со вздохом:

– А расскажи нам об Октябрьской революции.

«Вот она, пакость! – мелькает у Шурки в голове. – Ну, Феодал. Ну, гад». Но вслух он, конечно, ничего не говорит. И даже более того, бойко переходит к апрельским тезисам, а от них уже к перерастанию буржуазной революции в социалистическую. Даже изображает на доске схему движения революционных отрядов к Зимнему дворцу.

Но историка сегодня точно куда-то несет. Он действительно чудит. Вместо того чтобы поставить оценку ученику и отпустить, Александр Дмитриевич Тобиков произносит:

– Дубравин, что вы все знаете, я не сомневаюсь ни минуты. На уроках мы с вами все это проходили. А что вы по правде думаете об Октябрьской революции?

– То и думаю! – буркает Шурка.

– Хм, а я считал, что вы имеете свою точку зрения, – продолжает подначивать его Феодал.

– Имею!

– А нам не скажете?

Шурка чувствует, как нарастает внутри него глухое раздражение: «И чего ему надо? Какая вожжа ему под хвост попала? Никого никогда моя точка зрения не интересовала». Он несколько раз на уроках пытался высказаться, но Феодал его всегда останавливал. Или обрывал. Он словно объяснял ему, пытаясь научить: держи свои мысли при себе. А тут ни с того ни с сего начал пытать. «Может, это ловушка?» – думает Шурка. Но гордость его возмущена, и он начинает говорить. Сначала как бы нехотя, напрягаясь, а потом все более свободно:

– …Сам Владимир Ильич Ленин назвал октябрьские события никакой не революцией. Просто переворотом. И «Аврора» стреляла не боевым, а холостым патроном… Не было и никакого штурма Зимнего дворца, как это показывают в кино… Так что отсюда можно делать определенные выводы… Многое дорисовано потом…

– Так! – директор аккуратно записывает что-то в своем маленьком блокноте.

– Что он такое говорит?! – угрожающе шевелит усами Ибрагим Махмудович. – За это ему аттестата нужно не выдавать.

– Да правду он говорит! – сверкает глазами Феодал. – Правду! И поставим мы ему за это большую пятерку!

Он смотрит на Шурку, и Дубравин видит в его глазах странное, с хитринкой удовлетворение. «Значит, он все это давным-давно знает. Про то, что в учебнике вранье. И думает точно так же, как я, что никакой ВОСР не было. Но вынужден приходить и рассказывать нам эту брехню. И самому ему тошно. Вот оно в чем дело!»

– Да как же так? Как же так, Александр Дмитриевич? – не унимается и квохчет завуч. – Ведь это же дело такое. Вдруг он где-нибудь на вступительных экзаменах подобное заявит? За это спросят. Чему учили? Ведь это диссидентщина какая-то…

Директор улыбается, подмигивает Шурке:

– Он не скажет. Он умный! В общем, мы тут посоветовались, – добавляет он, – и я решил! Пять с плюсом. Поздравляю. Можешь идти.

– Спасибо! – молвит Шурка и идет к двери, провожаемый восхищенными взглядами сидящих и корпящих за столом одноклассников. Он ошеломлен своим открытием. Но когда выходит в коридор и его обступают толпящиеся за дверью, настроение меняется. Чувствует, что делиться открытием не надо.

– Ну как? – терзают его. – Какой вопрос?

– Молоток, Саня!

– Дополнительные вопросы были?

– Не! – гордо отвечает он. – Поставили пять без всяких заморочек!

– Везет тебе! – вздыхает, как паровоз, Зинка Косорукова. – А он билет обратно на стол положил или отложил в сторону? – допытывается она.

Но в этот момент открывается дверь, и из класса вылетает, как из парной, красный, но радостный Колька Рябухин. Рой оставляет Дубравина и, гудя, подкатывается к нему. Выдыхают трудно:

– Ну что?

– Ура! Трояк! – вопит Колька.

До самого обеда Шурка сидит в коридоре, консультирует и обсуждает подробности экзамена. Разные мысли бродят у него в голове. Ох, разные.

Последней с экзамена выходит бледная, как смерть, но живая Зинаида Косорукова. В руке она судорожно зажимает пачку билетов:

– Ну, гад Феодал! Ну, гад! Все не по теме спрашивает!

«Бедная Зинка. Или бедный Тобиков? – думает Шурка. – Кому из них сочувствовать? Тому, кто учил вранье, или тому, кто учит вранью? Вот вопрос, достойный своего решения».

* * *

Парни покидают школу отдельной группой. Какое-то внутреннее томление, напряжение владеет всеми и требует разрядки. Что-то важное заканчивается в их жизни. И они никак не могут понять, радоваться им или грустить. Андрей Франк предлагает:

– Айда сфоткаемся на память!

И все дружною толпою идут за школу на спортплощадку. На ходу разговаривают об экзаменах, об оценках.

– Отцы! – останавливает всех Толик Казаков. – Что вы все долдоните: экзамены, экзамены! Никак не поймете, что все кончилось. Школа кончилась. Что мы свободные люди. Люди свободного племени!

И вдруг он от прилива радости кидается бежать по аллее и орать дурным голосом. Все бросаются за ним дружною толпою. Повисают друг на друге, обнимаются, целуются и так же, как он, орут во все счастливые глотки:

– Свобода!

– Свобода!

– Свобода!

– Ура!!!

Потом пускаются в какую-то дикую пляску по кругу, чтобы в ней выразить эту неожиданную и такую долгожданную радость…

В общем, прорывает.

А Андрюха Франк, не останавливаясь ни на минуту, счастливо улыбаясь, все бегает вокруг и щелкает, щелкает затвором фотоаппарата…

XXIV

Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе.

Песнь песней Соломона. Гл. 7

Закат заалел. Лучи заходящего солнца огненным вихрем отражаются в высоких окнах школы. И от этого кажется, будто вся она пылает изнутри огнем. Но чуть только начинает темнеть, солнечный пожар в окнах затухает. А школа снова светится изнутри мягким домашним светом.

В сумерках на этот свет парами, группами и поодиночке подтягиваются люди. Это выпускники и их родители. Все принаряженные, гордые и чрезвычайно важные.

Выпускники держатся особо. Девочки в белых, розовых, светло-голубых платьях самых разнообразных фасонов, но все в белых туфельках. Юные взволнованные лица, блестящие глаза, горящие румянцем щечки – просто невесты-куколки. А парни будут посолиднее. Взрослые костюмы с галстуками, завязанными единственным на весь класс умельцем. Белые рубашки, черные ботинки.

У Шурки Дубравина тоже облегает широченные плечи добротный синий пиджак. А кожу приятно холодит впервые надетая ослепительно белая нейлоновая рубашка. И вообще весь он сегодня, как сказала бы бабушка, ну просто из коробочки. Новенький, чистенький, свеженький. От белого в клетку носового платка до шнурков на ботинках. Не отстают от него Андрей, Толик и Амантай. Все тщательно отутюженные, молчаливо-торжественные.

Перед тем как идти на выпускной, заскочили к Шурке домой. Причастились янтарно-красным домашним винцом. А то про выпускной разные слухи ходят. Говорят даже, какой ужас, что Тобиков запретил выставлять на столы заманчивые бутылки с разноцветными этикетками. И норму установил смехотворную. По полбутылки шампанского на человека. А таким, например, как Колька Рябуха, это только слегка освежиться. А хочется-то быть веселым.

И если все выпускники чем-то неуловимым похожи друг на друга, то отцы и матери как бы разделены на два лагеря. Те, кто работает в поле, на фермах. И так называемые в народе конторские – учетчики, бухгалтеры, экономисты. Конторские более естественны. Их пиджаки, шифоновые кофточки, лакированные туфли на высоких каблуках никого не смущают. А вот шоферы, чабаны, трактористы, доярки выглядят слегка комично. Загорелые дочерна лица, тяжелые, раздавленные работой руки с въевшимся в ладони мазутом, обломанными ногтями как-то не слишком гармонируют с белыми рубашками, шляпами отцов и новыми кофтами матерей.

Шуркины родители – тоже не исключение. Мария достала из комода синее плотное с блестками платье с ослепительно белым воротником. На плечах ее горит расшитый золотом черный павловский платок. Вместо всегдашних видавших виды остроносых галош на ногах босоножки, пусть не на высоком, но все-таки каблуке. На руке кольцо и даже золотые часики, даренные ей когда-то родным государством. Черные глаза ее сегодня живые, веселые, счастливые.

А длинный Алексей в шляпе. И этим все сказано.

У школы родители церемонно здороваются, приподнимая шляпы и протягивая друг другу не гнущиеся от работы и мозолей ладони.

Да, сегодня все необычно. И в школе тоже. Ребята переступают через порог родного класса и останавливаются в изумлении: «Ба, да это прямо ресторан “Голубой Дунай”!» Везде цветы: алые розы, белые холодноватые каллы, ромашки, васильки. Аж в глазах рябит. Столы, исписанные, изрезанные поколениями школяров, тоже принарядились. Закрыли свои боевые шрамы и любовные надписи белыми скатертями. А на них… Сразу даже слюнки потекли… Одно слово: лучшая рыба – это колбаса.

Но прочь отсюда. Уже шумит, галдит разношерстная толпа в актовом зале. Там начинается официальная церемония.

На сцену вылезают хромающий директор, усатый завуч и две толстые тетки – члены родительского комитета.

Народ затихает.

Директор школы, торжественно блестя лысиной, церемонно надевает очки и достает из кармана белые листы с речью. Написана она лет десять тому назад одним умельцем. Тобиков ее к каждому следующему выпускному подновляет, вставляет свежие цитаты, имена. И звучит она, надо сказать, неплохо. Особенно в части, где говорится, что у всех выпускников большое будущее, что учителя сейчас отрывают от себя кусок сердца, ну и, конечно, про то, как партия обо всех нас заботится. Не ест, не спит, только и думает, как облагодетельствовать народ. Юноши в середине его речи начинают было ерничать, острить меж собою. А потом и, правда, проникаются. А как тут не проникнуться, если некоторые матери начинают сморкаться в платки и прикладывать их к глазам. Вот она, великая сила слова!

Особенно грустится им, когда на сцену поднимается маленькая, но торжественная Александра Михайловна. Она сильно волнуется, так что ее напряженный голос проникает в самые дальние уголки зала и в самые тупые сердца. А когда она называет их лучшим в своей жизни классом, то неожиданно плачет. Увидеть ее плачущей никому никогда не доводилось. Дорогого стоит. Так что выпускники запомнят эти слезы.

Стали вручать аттестаты. Сначала Витька Тобиков – весь чистенький, беленький, пухлогубый, ни дать ни взять молодой Ульянов-Ленин – выскочил попрыгунчиком на сцену. Получать золотую медаль. Взял трепетно. Расцеловался со взволнованным папашкой. Потом стали раздавать «путевки в жизнь» остальным. Досталось вроде всем.

…Шурка берет свой синий билет и долго разглядывает подписи учителей, удостоверяющие, что десятилетний курс страданий и побед он прошел и теперь готов идти верной дорогой дальше.

Однако нерадостно у него на душе. И смотрит он в свою синюю книгу, а видит незнамо что. Ибо сегодня последний день, когда он может вот так запросто видеть Галинку Озерову. Действительно. В школу они ходить больше не будут. На танцах встречаться некогда. Впереди вступительные экзамены. Надо готовиться. В общем, куда ни кинь, всюду блин… А там и разъезжаться пора. А вот от этой мысли у него все внутри холодеет и переворачивается. Как будто нет там теплого живого сердца и кишок, а есть одна тупая боль и пустота.

После «раздачи слонов» все дружно переходят в классы: родители с учителями в «А», бывшие школяры – в «Б». Чувствуя близкое расставание, все как-то жмутся друг к другу. Стараются быть подобрее, что ли. Уже не вопится от радости при слове «свобода». Понимают: теперь надо ею как-то распорядиться. А что там у каждого впереди – один Бог знает. Короче, тревожно, братцы-кролики. И каждый гасит эту тревогу как умеет. Кто-то преувеличенно, надрывно радуется аттестату. Кто-то беспрерывно тостует, быстро и неуклонно набирая нужный градус.

Штук шесть девчонок сбились в кучку в углу, обнялись и рыдают, как белуги.

Наши друзья расстарались. Путем долгих и сложных маневров и пересаживаний они вчетвером оказались за одним столом с Галинкой Озеровой, Людмилой Крыловой и зеленоглазой круглолицей русской красавицей Валюшкой Сибирятко.

Галинка вся в белом. Воплощенная хрупкость и нежность. Ровный, недеревенский загар в начале лета, чуть-чуть телесной губной помады, новая красивая прическа с заколотым в волосах белым цветком. А над всем этим – сияющие, огромные, как озера, глаза. Когда Шурка наконец рассмотрел ее сегодня, у него так защемило сердце, такой наполнилось нежностью… Ну, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Людка тоже хороша, но по-другому: как дорогущая кукла. Одета в блестящее золотом платье. Кудри ее вспенились в высокой прическе, грудь налитая, бедра подчеркнуты. Это уже не хрупкая девчонка, как Галинка. И взгляд у нее другой: осмысленный, женский, ищущий. Вот так неожиданно взяла и проступила в один вечер на свет божий вся ее женская природа и красота. Во всей силе. Теперь она ловит внимательные и восхищенные взгляды одноклассников. И млеет от всеобщего внимания. Одно беспокоит. Для полного счастья ей нужен еще один взгляд. Иначе все без толку.

«Зачем же я тогда наряжалась? – думает она. – Для кого старалась? С утра суетилась. Кремы, мази доставала, прическу делала. А он будто ослеп… А ведь я решила сегодня… Плевать на все. Мой он. Отобью. Заберу…»

Кругом молодой народ. Молодая кровь. Играет музыка. Играют гормоны. Веселье набирает обороты. Хор родителей в соседнем классе затягивает: «Ой, мороз, мороз…». То там, то здесь раздается смех и тосты типа: «А вот Мишка Самохин будет профессором. Так выпьем же за профессора…».

Шурка сидит прямо напротив Галинки. На столе, накрытом белой скатертью, помимо еды и бутылок стоит прямо между ними ваза с цветами. Она его раздражает, так как мешает видеть ее глаза.

Никто особо не ест. Так, клюют помаленьку. Главное – разговор. А он за этим столом какой-то нервный, прерываемый взрывами смеха. Толик с Андреем стараются вовсю. Острят по полной программе.

Шурка решается. Убирает в сторону стоящую прямо перед ним вазу с цветами. Но Людмила, заметив его маневр, как бы дурачась, снова ставит ее на место. Тогда Дубравин снимает цветы со стола вообще и передает их на другой. Садится на свое место. И у этих троих начинается свой разговор глазами.

Уже через секунду он ловит беспокойный, зовущий взгляд Крыловой. И… отводит глаза.

А потом все происходит как тогда. Ах, эти ласковые бесенята! Взгляд в сторону. И он уже не слышит музыки, песен родителей. Не слышит подтруниваний Толика Казакова над этими песнями.

Поздно. Они уже остались вдвоем.

И зря Людка толкает Галину ногой под столом.

Мрачнеет Андрей Франк и начинает беспрерывно подливать себе вино в стакан.

Ничегошеньки они уже не замечают. Только глаза напротив.

Веселье за столом как-то само собой угасает. Валюшка даже перестает строить глазки Казакову. И тогда он говорит:

– Душно здесь что-то. Душно! А не выйти ли нам на улицу – постоять? – И при этом ловко подает ей руку.

Они дружно встают из-за стола. И гуськом проходят мимо двери класса «А», где самодеятельный хор родителей гремит песней о первой любви.

Выходят в школьную ограду. Стоят, болтают о том о сем. К ним подкатывает Колька Рябуха. Сегодня он фартовый парень. Усики торчат. Кожаная куртка распирает плечи. Вышел покурить. Для форса достает целую пачку, предлагает всем. Открыто. Кто теперь ему чего скажет? Взрослый человек.

Берет сигарету только Андрей. Прикуривает с Рябухой. Но, пару раз затянувшись, затаптывает бычок.

Разговор особо не клеится. Все чего-то будто ждут. И теперь уже Андрей Франк предлагает:

– Пойдем в класс. Там уже, наверное, танцы начинаются. Вон и музыку ставят…

И действительно, из распахнутого окна класса доносятся первые вкрадчивые звуки «Школьного вальса».

Четверо уходят. Трое остаются. Напрасно Людка Крылова награждает их с крыльца огненным взглядом. Напрасно отчаянно машет Шурке Андрей. Он ничего не видит и не слышит.

Колька Рябуха курит, топчется возле них, молчаливых, смотрит, соображает что-то и тоже говорит:

– Ну, я, пожалуй, пойду…

А они, молча, стоят друг против друга. Им столько надо сказать, особенно Шурке, но – пока молчат. Языки проглотили.

Честно говоря, Дубравин и раньше-то был не слишком разговорчивым. А сейчас совсем онемел. Страшно ему. Боится, что наступит завтра и она навсегда исчезнет из его жизни. А как тогда жить? Чем жить-то?

Вот и получается: струсишь, не скажешь – будешь остаток жизни себя проклинать за это.

А откроешься – можешь схлопотать по самолюбию такую плюху… Возьмет, пожмет плечами и ответит: «А я тебя не люблю!» Или еще хуже – дружбу предложит. И все – кирдык тебе, Александр Алексеевич. Хоть в петлю полезай.

Однако задачка ничего себе. Собрался он с духом. И наконец промямлил дрожащим голосом:

– Погода сегодня хорошая! И вечер, наверное, получится хорошим…

Умная девушка всегда поддержит кавалера. Чем может. Взглядом. Улыбкой. Она так и поступила.

Мелькает у него мысль: «А как же Андрей? Не по-товарищески поступаю. Но что делать? Что делать-то? Ведь ничего у них не получается. Не смотрит она на него таким взглядом…».

Он чувствует, что не посмеет. И в то же время какая-то сила словно бы толкает его вперед. Тянет за язык. Дрожащей мокрой рукой он нащупывает во внутреннем кармане пиджака блокнот, в котором последние два месяца записывает мучившие его мысли. Достает его. Поднимает глаза и, глядя прямо в ее огромные зрачки, как будто вместившие его самого и целый мир в придачу, неожиданно выпаливает:

– Знаешь! Я вот тут писал для тебя! Хочу, чтобы ты знала об этом… Возьми, почитай на досуге…

Она еще раз внимательно смотрит на него и неожиданно серьезно отвечает:

– Хорошо! Я обязательно прочту сегодня же.

Кладет голубой блокнот в свою белую сумочку, висящую на ремешке через плечо.

Неожиданно Шурка ужасается тому, что сотворил. Как? Он доверил свои мысли, свою жизнь, свою, можно сказать, судьбу другому человеку. И этот человек сейчас возьмет да уйдет?

Страх толкает его вперед. Страх, который надо срочно прогнать. Что-то сделать. И он, чтобы развеять свое сомнение, говорит с каким-то надрывом в голосе, так, что получается странно и вычурно:

– Пойдем погуляем… под звездами…

И ничего не произошло. Гром небесный не грянул. Молния не поразила его. Более того, она легонько кивнула в ответ. Повернулась. И они тихонько пошли рядом по аллее, заросшей сиренью.

В школе уже вовсю гремит музыка. Аж стекла дрожат. Вдоль главной улицы поселка загораются на столбах фонари. Сладко пахнет отцветающая сирень. В палисадниках возле домов пробуют голос соловьи.

Шурка счастлив. Пытка неопределенностью кончилась. Он осторожно берет ее мягкую, податливую ладонь в свою. От прикосновения легких теплых пальчиков, от запаха каких-то таинственных духов у него кружится голова и радостно распирает грудь.

Хочется сказать что-то важное. Или заорать на всю Вселенную: «Вот это мы идем вместе!»

Но пока он ищет слова, она чуть улыбается уголками губ и думает о своем, о женском.

Так они и шагают, не понимая толком, куда идут, зачем идут.

Круглая глупая луна ярко льет свой теплый, почти солнечный свет на улицы, сады, реку. Все вокруг дышит тишиной и тайной.

И будто птица счастья незаметно кружится над ними. Только не знает, куда сесть.

– Смотри, какая сегодня луна, спутница влюбленных. Подглядывает за нами! – вдруг с какой-то детской хитринкой в голосе говорит она.

Он радуется, что наконец-то прервано молчание И еще тому, что она своими словами как бы присоединяет себя и его к великому племени влюбленных, хотя между ними о любви еще не сказано ни слова.

– Да, единственный был их приют. И на него уже высаживались американцы, – хрипя от волнения, подхватывает Дубравин.

Они долго идут рядом. Он чувствует тепло ее плеча. Ему хочется остановиться, обнять ее и целовать, целовать, целовать без конца, чтобы наконец излить на эту тоненькую девочку в белом коротеньком платьице всю неожиданно нахлынувшую, заполнившую душу нежность…