Текст книги "Крымский Ковчег"

Автор книги: Александр Прокопович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Стрельцов уже больше года не заходил на аукционный сайт, не ждал заказов. Заказы сами находили его. Наверное, мог бы разбогатеть, если бы не делал паузы после каждой ходки. Мог бы не вернуться, если бы не шел в Москву по графику, который сам объяснить даже не пытался. Иногда раз в неделю, иногда отсиживался по несколько месяцев… Может, поэтому и терпела его бывшая столица.

В «мерседесе» Воронина было холодно, Антон покосился на стрелку, застывшую на шестнадцати, но просить падшего «поднять градус» не решился.

– Господин Воронин, вы очень вовремя заехали в этот двор…

– Не то слово – еле успел. Кто ж знал, что ты такой любитель экстрима. Даже не знаю, есть ли смысл с тобой после этого дело иметь. Девятый уровень уважения требует, а ты, того и гляди, и до Периметра не доберешься. Москва такого не прощает…

– Я десятки раз там проходил.

– А в одиннадцатый пришлось пробежаться. Может, было все не совсем так, как обычно? Ничего не припомнишь?

– Все было как всегда.

– Все как всегда не было. Либо ты о чем-то не хочешь говорить, либо ты чего-то не заметил. И то и другое не есть хорошо.

«Мерс» свернул в Романов переулок и замер у входа в офис.

– Пошли, Антоха, попытайся все вспомнить по дороге в офис. Это важно, и я все равно все узнаю. А мне бы не хотелось быть с тобой невежливым…

Охрана у входа – улыбки, конечно, не Антону. Такие особенные улыбки: мы так рады, что вы проходите мимо именно в нашу смену, вот счастье-то! На ресепшене две богини под метр восемьдесят, с безупречными чертами лица и ясным взором и, кажется, рожденные в одном инкубаторе. Воронин исчез как раз где-то между охраной и ресепшеном. Это был его офис, его место силы, здесь он просто оказывался там, где хотел.

Две богини смотрели холодно и как-то мимо. Мимо Парижа и Милана, мимо Армани и Гальяно, мимо Антона Стрельцова – одного из человеков обыкновенных, которым предстояло пройти из мира в офис. Многолетний опыт преодоления этой страшной силы, пропуск, подписанный длинно и сложно самим Ворониным, ничуть не добавляли уверенности Антону.

Мисс Безупречность скользнула взглядом по фотографии, мисс Совершенство просканировала пропуск – о, чудо! – еле заметный кивок и… Сегодня Антону снова повезло, он снова допущен в святая святых, в королевство кабинетов размером с футбольное поле, климатических систем и хорошего кофе. В который раз Антон задался вопросом: девушки на ресепшене – падшие или?… Парни в полосатых рубашках и немнущихся галстуках – кто они?

Лифт одарил сеансом скоростной невесомости, двери открылись, и Антон оказался на этаже, где все должно было убедительно доказывать каждому – кто именно здесь обитает. На стенах висели Подлинники. Сказано в свое время это было с особой интонацией, так, чтобы раз и навсегда отделить все, что может быть кем-то нарисовано, от того, что висит. Висело общим количеством – аж много – творений славного художника, чье лицо известно больше, нежели творчество, и чье творчество очень трудно отличить от креатива в исполнении фотоаппарата цифрового дорогого с эффектом избавления от красных глаз. Антону не верилось, что это был выбор Воронина. Скорее – шутка. Такая дорогая и долгоиграющая. Рамы у картин были тяжелые, золотые. Золото – это металл такой.

Двери красного дерева – тоже не в силу краски, а по материалу, из которого были произведены. Дверь, к которой подходил Антон, была открыта. Комната за открытой дверью разорена. На столе, вместо любовно расставленных офисных сувениров, стояла коробка из желтого картона. Полная. Не поместившееся тонким слоем покрывало весь пол. Зайти Антон мог, только наступив на какой-то конверт с устрашающим количеством печатей и виз.

Падшим писали – единственный почтовый ящик в Кубинке. Рядом – таманец. Стоит, ждет, когда наполнится. Забирает, на место тут же становится новый ящик. Забавно, что доходят только те письма, которые к ящику приносит отправитель лично. В случае с конторой – первое лицо. Поэтому в Кубинке у ящика – еще один пост – папарацци.

Разоренная комната была приемной, ее хозяйка – рыженькая, какая-то легко незаметная девушка – принести-унести, записать, не забыть и не надоедать. Кажется, Марина. Антон всегда с трудом, но все-таки вспоминал ее имя. В его записной книжке она значилась как Марина Воронина. Воронина не в смысле фамилии, а в смысле принадлежности, как «мерседес» Воронина или Воронина стул.

Антон застыл перед бумажной волной. Было неловко стоять, было невозможно зайти, Антона спас хозяин. Прошуршал по бумагам, выудил из-под перевернутого кресла пиджак, судя по размеру – женский, судя по тому, откуда он извлечен, – Маринин. Рассмотрел, будто это был не пиджак, а что-то дохлое, причем уже начавшее разлагаться. Ни слова не говоря, выбросил его в коридор. Вернулся в кабинет, дверь оставил открытой. Антону оставалось только идти следом.

– Генеральная уборка?

– В каком-то смысле.

В самом кабинете Воронина все было идеально, то есть как всегда. Наглухо задернутые белые шторы, каждый раз Антону хотелось потрогать материал, иногда ему казалось, что это не ткань, а камень, причудливыми складками закрывавший окна… Свет без явных источников – просто был – неяркий, без капли тепла, и каждый предмет в кабинете отбрасывал тень, которую, казалось, специально обводили тушью – никаких размытых контуров. Стрельцов как-то пытался найти источник света по теням. Пока не наткнулся на тень, которая упрямо смотрела в сторону, противоположную всем остальным.

Белое кресло, белый стол, паркет, Антон почему-то думал, что из клена. На столе – лист бумаги, всегда пустой, рядом карандаш – острием к гостю. Глядя на этот карандаш, Стрельцов каждый раз вспоминал, как Влад убеждал его, что любой предмет может быть оружием. Этот карандаш точно был не просто карандашом, Антон это чувствовал. Напротив стола – стул для посетителей, с высокой, слишком высокой прямоугольной спинкой, такой гламурный вариант табуретки для допросов…

Во всю стену за спиной у падшего тянулся такой же молочно-белый, как и все в этом офисе, шкаф. Антон подозревал, что металлический, по крайней мере, на эту мысль наводили рукоятки и звук, с которым открывались многочисленные разнокалиберные отделения этого монстра.

Все было как всегда… если бы не ширма. И кто-то за ширмой. Антон старался не смотреть в ту сторону. Давалось несмотрение с трудом – за ширмой кто-то жил, кто-то идеальных пропорций и выпуклых форм. Судя по тени.

– Антон, что сегодня не так? Скажи мне, – Воронин говорил с Антоном, но смотрел туда, куда старался не смотреть Антон. – Это чувствую я, это знает Ловчее озеро, ты же не думаешь, что после сделки я отвезу тебя прямо к воротам Периметра? Придется самому, ножками.

– Я видел Дворника. В метре от себя. У скалы, что в начале Кутузовского.

– Скалы с крестом. И совсем недалеко от озера. Ты не коснулся его? Не заговорил, или, может, он тебе что-то сказал?

– Нет.

– Нет, значит, нет.

Воронин улыбался. Вероятно, он тренировал эту улыбку долгими часами перед большим зеркалом с правильной подсветкой. Улыбка была особенная – доброжелательная и победно-плотоядная одновременно. Падшие отражаются. Когда хотят.

– В прошлый раз я тебе кое-что обещал. Ты так расстроился из-за того, что одни наши гости убили других, что я даже пообещал тебе ответить на вопрос… Ты все еще хочешь знать ответ?

Антон не то чтобы не хотел. Тогда ему казалось это важным. Сейчас, с каждым словом падшего, ему казалось, что он все глубже вязнет в патоке плана Воронина, который, возможно, начал действовать задолго до того, как Давич пришел к нему с заказом. Стрельцов подозревал, что, захоти Воронин, и шахматная корона переехала бы в Москву навсегда. Падшие просчитывали любые ситуации. Даже те, которые казались ошибкой. Вероятно, и Охотник погиб для чего-то. Может, для того, чтобы каждый за пределами Москвы точно знал, что падшие водятся только по эту сторону МКАД.

– Антон?

– Да, я хотел бы знать…

– Хорошо. Хотеть знать – это очень правильно. Антон, вся штука в том, что падшие всегда выполняют обещания. Это основа нашего бизнеса. Ведь иначе нет никакого смысла. Понимаешь?

Пусть все зыбко, пусть завтра случится все что угодно, но должна быть основа. Иначе не было бы даже контрактников. Каждый из них может умереть, но деньги с карточки никуда не денутся. И артефакты работают столько, сколько им положено, были бы деньги купить товар и того, кто его доставит. И если гость попал в наше казино, он знает – если уж мы обещаем неограниченные ставки, то границ у ставок действительно не будет. А если наши уважаемые гости приезжают под гарантию того, что со стороны падших им ничто не грозит, то так тому и быть. Я доступен?

– Вполне. Но вы дали людям Давича пронести оружие…

– Антоха, это же Москва, нужно быть готовым ко всему, понимаешь? Иначе зачем сюда ехать? Знаешь, это как секс в людном месте – надо быть готовым. Ты готов?

– К сексу?

– Ты меня не слушаешь. Все-таки что-то случилось. Ты готов к сделке, Антон Стрельцов? Ты же для этого сюда приехал. Ты говорил про оберег…

– От напасти и беды. Девятый уровень, «Крыло ангела».

– Серьезная сделка. Я даже не уверен, что смогу найти мотивацию выполнить твой заказ. Антон, кто покупатель?

До этого дня Воронин никогда не спрашивал о заказчике. Ему было все равно. Только не сегодня.

– Старый клиент.

– Может, напомнишь, что ты уже ему поставлял?

Антон готовился. Смотрел прямо, отвечал твердо, не торопился и не медлил. Только падшие не психологи. И не следователи. Они не чувствуют и не угадывают, они знают. И играют.

– Всякую мелочь.

– Мелочь, Антон, из Москвы не возят. Вся мелочь до Периметра осталась. А может, не клиент? Может, этот товар для тебя? Может, для родителей? Девятый уровень! Можно купить лишние десять лет жизни для мамы – никаких денег не пожалеешь, ведь так, Антоха?

– Моя мама умерла очень давно…

Жизнь за ширмой замерла, чтобы возобновиться с новой силой.

– Воронин, ты самый глупый падший! – Из-за такого голоса мужчины убивают, вне зависимости от того, какие слова он произносит. Голос вышел из-за ширмы и обрел плоть. Антону было не стыдно смотреть на обнаженную женщину не отрываясь. Было бы стыдно не смотреть. Тонкие ступни сделали три маленьких шага, чтобы оказаться рядом с Антоном. Женщина – маленькая, худенькая, с гривой рыжих волос. Антон, вжавшись в спинку стула, смотрел на её небольшую грудь идеальной формы.

– Он покупает оберег для своей женщины. Воронин, ты разве не слышишь – от него разит страхом за свою девочку?

Женщина наклонилась к Антону и обнюхала его – от макушки до подбородка. Её руки легли к нему на плечи. Антон Стрельцов не знал – чувствовал, захочет – одного движения этих пальчиков хватит, чтобы он превратился в обезумевший от боли кусок мяса и нервов. Стрельцов имел представление, на что способны падшие, особенно только что обращенные – полные сил, полные чувств и покорные лишь хозяину. У девушки не было ни единой веснушки, и, тем не менее, это была Марина.

– Марина?…

– Антон, зови её Марианной, теперь ей это ближе, – Воронин потянулся к столу. Черная плетка, скрученная в спираль, почти незаметная на черной матовой поверхности стола, в руке демона – ожила, распрямилась, дотянулась до шеи Марианны, обернулась вокруг… Антон перестал чувствовать её рядом. Марианна просто исчезла. Может быть, она вернулась за ширму. Сейчас там было очень тихо.

– Молодые так нетерпеливы… Но нюх у них потрясающий. В конце концов, мне все равно. Кто знает, кем твоя сегодняшняя девушка будет для тебе завтра.

Воронин, не вставая с кресла, протянул руку к своему шкафу. Такие вещи лучше не видеть. Воронин не должен был дотянуться. Должен был встать, сделать шаг… Дотянулся – его рука вытянулась на лишние полметра так же естественно, как естественно протягивать замерзшие руки к теплу.

Ни ключей, ни кода – просто рукоятка вправо – дверца открыта. Казалось, у Воронина имелись любые артефакты, будто шкаф был не хранилищем, а фабрикой по их производству в комплекте с небольшим складом. Демон вытащил с полки сверток. Всегда коричневая промасленная бумага.

Рука вернулась к привычным пропорциям, сверток воцарился на столе. Открыть при продавце – оскорбить недоверием. Открыть в Москве – и артефакт начнет терять свою мощь на порядок быстрее, чем это обусловлено его природой, будто Москва пытается забрать то, что отдала… Казалось бы, обычная промасленная бумага, но она защищала. Стоило покинуть Москву, и бумага становилась просто бумагой, сила артефакта таяла, как тому и положено быть.

– Видишь, Антоха, все просто. Стоит только вернуться к нашему бизнесу – и ты решаешь любые проблемы.

Воронин просто немного наклонил голову, но сейчас это уже был другой человек, если его вообще можно было называть человеком. До наклона головы перед Антоном сидел бизнесмен, сейчас он чувствовал зверя. Это было плохое чувство.

– Итак, господин торговец. «Крыло ангела» обойдется Антону Стрельцову в двадцать миллионов. Ты знаешь цены, это – хорошая цена, а главное, я чувствую… меня это мотивирует… понимаешь. Пожалуй, даже Купец обращает внимание на сделки с такими суммами.

Антон смотрел в стол, низко опустив голову. В конце концов, у него может просто болеть голова после какого-нибудь весьма рядового вчерашнего:

– Я благодарен. Я знаю, что этот артефакт может стоить сколько угодно.

– Тогда давай закончим нашу сделку.

Антону было все равно, какую сумму назовет Воронин. Два миллиона, десять миллионов или любую другую недостижимую сумму. На его счету было семьдесят пять тысяч сто двадцать восемь долларов. Перепутать с двадцатью миллионами было бы трудно. Антону нужна была не цена, а удача – небольшая, длиною в несколько секунд. Он ехал сюда только за ней.

– Цена хороша. И я ценю ваше отношение. Но сегодня я не готов. Мне придется приехать еще раз.

– Не готов?

Сейчас Стрельцов точно знал: будь у него двадцать миллионов, цена была бы другой – двадцать миллионов и один доллар, а может, сорок миллионов, но точно недоступной, сколько ни привези. Падшим всегда нужны не только деньги, и не столько деньги… Пальцы не выдержали, дотянулись до оберега – маленького желтого айсберга на поверхности океана стола. Воронин ждал. Стрельцов нехотя отодвинул сверток.

– Антоха. Заказ необычный, и второго раза не будет. Поверь мне. Давай заключим сделку. Ты получишь артефакт и время.

– Залог?

– Ты знаешь, по-другому и быть не может.

– Я так дорого стою?

– Нет. Не ты. Это было бы просто. Вы оба. Её ведь зовут Елена? Прекрасная Елена, роковое имя для влюбленных мужчин.

– Я вернусь с деньгами.

– Я знаю. Но без залога их может снова не хватить.

Падший отвернулся. Прошелестел за ширму. Антон стал ему неинтересен. Интересным было что-то, что делала Марианна. Недолго. Как раз на столько, чтобы Стрельцов дождался своей удачи.

– Если бы речь шла о залоге на меня…

Воронин вынырнул из-за ширмы, развалился в кресле, закинув ногу на ногу.

– Значится, за денежкой мотнешься? А я тут посижу, подожду тебя. Мне же нечем заняться, почему не подождать? Вот он – перед тобой, берешь или уходишь без него. Второго шанса не будет.

– Я рискну. Вдруг падший Воронин передумает, а может, кто другой сможет мне продать то, что мне нужно…

Никогда еще промасленная бумага не была такой громкой. Сквозь ткань куртки, сквозь грохот отодвигаемого стула она громко шуршала во внутреннем кармане. Заменить «Крыло ангела» упаковкой со старым, уже не активным артефактом оказалось легко. Трудно стало теперь.

– Я не передумаю. – Улыбка Воронина утратила свою лучшую часть. Она уже не выглядела доброжелательной и плотоядной. Она была только плотоядной, собственно, это уже и не была улыбка. Воронин просто показывал свои клыки.

В кабинете падшего никогда не было светло, сейчас в нем не стало черным-черно только самую малость. Как раз на столько, чтобы Антон мог видеть и мог бояться… карандаш, который не был карандашом, воспарил над столом, вытянулся и слился со своей неправильной тенью, продолжая набухать, пока не стал похож на огромную черную кобру, нависшую над Антоном…

Марианна уже была рядом. Стрельцов не знал, что именно с ним сделают. Знал, что, если бы ему удалось как следует их разозлить, его бы убили. Но это вряд ли. Падшие предпочитали жертву, умирающую в муках. Антон был жертвой, и у него не было ничего, что могло бы остановить голодного падшего. Он хотел бежать, пульс барабанил в ушах, адреналин насыщал кровь, но одного взгляда демона хватило, чтобы он не мог шевельнуться… Даже закрыть глаза.

– Придется мне найти себе нового торговца. Старый вором оказался. Это так неожиданно. Вероятно, тебя что-то заставило…

Марианна наклонилась к Антону:

– Люди так трепетно относятся к потере частей тела. Я помню, это так пугает…

Тонкая женская рука протянулась к предплечью, коснулась, сжала, сильнее, еще сильнее – медленно и неотвратимо. Антон не мог кричать, не мог пошевелиться, не мог даже закрыть глаза… Слезы брызнули, скрутило живот – в руке Марианны остались кусок кости и плоть…

Марианна была неопытна. Слишком много крови, слишком много боли. Антон потерял сознание.

Он очнулся от поглаживания. Кобра-карандаш все так же нависала над ним и, кажется, стала еще больше, кто-то ласково гладил Антона по щекам, по груди… Свою руку Стрельцов не чувствовал. На месте раны была непроницаемая черная пленка. Облепила от кисти до плеча. Лучше не думать, что под ней. Антон лишился не только части плоти, но и одежды – всей. Марианны рядом не было, гладил Антона Воронин.

– Приходи в себя, Антоха, мы только начинаем.

Руки падшего походя прошлись по телу жертвы. Со страхом Антон смотрел, как Воронин приближается к паху.

– Ты этого боишься?

Воронин снова улыбался. Впервые Антон увидел цвет его глаз. Всегда не разглядеть – за сумраком очков, в тени век, – сейчас, рядом, – карие, теплые. Давным-давно мама Антона любила рассказывать ему о том, какие у него замечательные глаза – серо-зеленые, непонятные. Иногда вдруг кошачьи, зеленые, иногда – темные до синевы. Иногда разом теплеющие до карих. В детстве Антон этим гордился – у него, довольно хлипкого пацана, было что-то особенное, не такое как у всех. Сейчас все должно было закончиться, а ничего выдающегося в его жизни так и не случилось. Может, и со смертью не повезет? У Воронина глаза были обычные. Таких – миллионы. Видно, дело не в глазах.

Падший взял Антона за здоровую руку и начал выгибать в сторону для выгибания не предназначенную. Было больно. Потом еще больнее. Воронин был аккуратен – Антон все не терял сознание. Боль все усиливалась. В ту секунду, когда казалось, что хуже быть не может, – оказывалось, что могло. Антон не мог даже закрыть глаза, не мог оттолкнуться, попытаться вырваться. Если бы он был связан, он мог бы пытаться разорвать путы. Падший не позволил ему даже этого.

Вместо долгожданного обморока к Антону пришло знание. Так же, как десятки раз в приюте, он постарался сделать то, что только и получалось у него как надо из всего курса восточных практик, которыми их пичкали. Он медленно, но верно отключался от внешних раздражителей. Его веки были открыты, но он уже ничего не видел. Он забыл, где он и почему, что с ним. Осталась только боль. Он попытался забыть и о ней. Перестать чувствовать. Но, чем сильнее он пытался уйти от нее, тем ближе она становилась, и тогда Антон Стрельцов сделал то, чему его никогда не учили, но к чему готовили. Он понял, что эту боль не нужно отталкивать. Нужно войти в неё, стать ею.

Теперь – он достиг нужного состояния. Ни разу во время практик в приюте ему не удавалось настолько уйти от внешнего. Все было просто: боль – это и есть он, ее бесполезно отталкивать – только взять…

Антон не знал, сколько прошло времени. Он снова дошел до края и, кажется, сделал еще один шаг. А потом вернулся в здесь и сейчас.

Его веки, такие же обездвиженные, как и все тело, вдруг ожили и закрылись. Боль не стала слабее – она была близкой, она стала всем, что еще оставалось у него, Антон цеплялся за неё. Антон нанизался на неё, стал ею и поднял руки. Еще через секунду он снова открыл глаза, на этот раз по своей воле.

Воронин замер. Антон не должен был двигаться, не должен был даже пытаться сделать что-то. Стрельцов обязан был только страдать.

Падший больше не скалился. Боль прильнула к Антону, просочилась сквозь и осталась прирученной, не страшной, другой. Кто-то поселился в его теле, и этот кто-то сейчас хотел только одного, хотел остро, до боли.

Стрельцов встал. Лицо падшего пошло вниз, будто уехало на лифте. Кабинет Воронина показался ему меньше, даже ширма стала ниже, достаточно было приподняться на носки, чтобы заглянуть за нее. Он протянул руку к бывшему карандашу, и змея, как любимая зверушка, скользнула по руке и удобным воротником устроилась вокруг шеи.

Антон шагнул мимо Воронина – оставил падшего за спиной, чего не делал никогда. Его влекло к Марианне. Так ребенок тянется через стол к сладкому. Это было так просто – притянуть её к себе, держать у груди, не давать ей шевельнуться и пить… Он жадно пил, прямо через грудь впитывал существо… Было просто снова отбросить уже не Марину и не Марианну – пустую оболочку.

Воронин вдруг оказался слишком медлительным. Он не успел ничего – лишь увидел, как Марианны не стало.

Антон почти без усилий притянул к себе падшего. Боль снова проснулась, боль снова хотела втянуть в себя… Антон держал демона – ни костей, ни мышц – оболочка, под оболочкой – шарики ртути – поймай, если сможешь. Воронин бы выскользнул, если бы Антон его только держал, но Антон продолжал насыщаться – втягивал грудью, ребрами, всем нутром… Прижимал к себе, как никогда не прижимал любимую женщину, тянул в себя, тянулся навстречу. Рот падшего кривился, пузырился, пытался крикнуть, наконец выплюнул, прошептал:

– Ты мне должен.

Боль исчезла. Спряталась где-то далеко, не испугалась – ушла, чтобы вернуться в следующий раз. Падший шипел:

– Ты мне должен, Антон, кем бы ты ни был. Ты не можешь меня убить.