Текст книги "Другая улица"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Другая улица

Было это в начале августа сорок пятого, в маленьком городишке, километров за несколько от Потсдама. Да, конечно. Именно потому я там и оказался, что был в одном из подразделений, охранявших Потсдамскую конференцию. Иначе бы и попасть туда не смог: в значительном радиусе выселили под гребенку немецкое население, отвели наши обычные войска, район заняли отборные части и офицерские спецгруппы вроде нашей. Как же иначе? Все-таки Германия, едва-едва побежденная – и приезжает Сам. Ну, и Рузвельт с Черчиллем, конечно, и еще множество важного народа в погонах и в галстуках. Меры безопасности, легко догадаться, запредельные.

Прошло то ли два, то ли три дня после того, как конференция закрылась и высокие персоны разъехались. Самые высокие, я имею в виду. Персон рангом гораздо ниже, но тоже важных, съехалось столько, что разъезжаться им пришлось долго. Поэтому меры безопасности были ослаблены лишь на малую чуточку, и чрезвычайный режим действовал прежний.

Ближе к вечеру я как раз сменился с дежурства, с суточного, так что теперь имел законные двенадцать часов на отдых и сон.

А потом – опять на сутки. Естественно, я и собирался завалиться спать. Хорошо было бы принять перед этим граммулечку жидкого снотворного, но приказ на сей счет был драконовский: не дай бог начальству унюхать хоть намек на запашок, виноватому мало не покажется…

Городок, как и окрестности, сохранился в целости и неприкосновенности. Бои за Берлин его не затронули вовсе – хотя от Потсдама до Берлина рукой подать. Уже тогда ходили разговоры, что Сам и оба Самёнка, задолго до того выбрав Потсдам местом для конференции (а такие мероприятия готовятся долго, не с кондачка), заранее отдали соответствующие приказы, как Верховные Главнокомандующие, и в тех местах ни одна бомба не упала. Вполне вероятно. Вообще, если отвлечься, наши доблестные союзнички, очень быстро показавшие свое истинное рыло, бомбили интересно. Любили как следует оттопыриться на сугубо гражданских объектах. Взять хотя бы Дрезден, который практически начисто с лица земли стерли: никаких таких серьезных военных производств и объектов там не имелось, а вот цивильных беженцев скопилось невероятное количество… А вот с заводами, в том числе военными, как раз и обстояло в высшей степени интересно. Иные, оказавшиеся на территории, которая, согласно договоренности, должна была отойти в нашу зону оккупации, оказались разнесенными в пух и прах. И не только военные. А вот в местах ихней будущей оккупации много заводов, растрижды военных, остались целехонькими. И, что характерно, в первую очередь те, в которые до войны вкладывали денежки наши доблестные союзники… Ну, я не об этом…

Так уж нашей группе свезло, что мы оказались не на казарменном положении, как некоторые другие, а были расквартированы в двух домиках, где каждому досталась отдельная комнатка. Тут уж кому как повезет, куда штабист ткнет пальцем… Комнатка у меня была небольшая, не спальня (туда завезли обычные железные койки), но окно выходило не в глухой двор-колодец, а на улицу. Узкая улочка, красивая, застроенная старинными домами, так что мне порой казалось, будто вот-вот выскочат киношники и начнут съемки. Как на картинке. Булыжная мостовая аккуратненькая, старинные уличные фонари, вывески порой чертовски причудливые, то ли тоже старинные, то ли мастерски сделанные под старину. Иногда долго стоишь у окна и смотришь. Полное впечатление, что сейчас проедет карета с какой-нибудь принцессой. Но, конечно, ни карет, ни принцесс, только наши комендантские патрули и военные машины.

Буквально минут через десять после того как я вернулся к себе, разразилась жуткая гроза. Знаете, такая, без ливня. Дождь если и шел, то пока что где-то в стороне. Тучи громоздились черные, так что едва ли не ночь настала, молнии сверкали роскошные, на полнеба, ветвистые, ослепительные, гром прокатывался такими раскатами, что казалось, будто совсем рядом крыши домов рассыпаются и рушатся на мостовую…

Некоторые грозу не любят, знал даже людей, которые натуральным образом боялись, и добро бы штатские. Собственными глазами видел, как майор-танкист – здоровенный парняга, орел, вся грудь в орденах, – сидя в хате, при каждом близком громовом раскате едва ли не трясся мелкой дрожью, лица на нем не было, походил на дамочку, которая мышь увидела. У меня даже осталось впечатление, что он с превеликим довольствием забрался бы под кровать, но стыдно присутствующих и себя самого, боевого, в наградах. Потом много сослуживцы рассказали – точно, пунктик у парня. Ну, бывает. Петр Первый вон тараканов боялся…

Так вот, у меня обстояло как раз наоборот. Любил я страшно наблюдать грозу, и чтобы сверкало – так сверкало, чтобы гремело, так гремело! Еще в детстве вышмыгнешь на окраину станицы в грозу – и любуешься. Степи у нас привольные, и грозы бывают впечатляющие. Никогда не видели грозу в степи? Тучи громоздятся в невероятную высь, молнии ветвятся, четкие такие, ослепительные, гром над степью катится – а ты смотришь на все это небесное великолепие, сердчишко колотится, и вроде бы страшновато от всего этого размаха, и в душе словно бы ликование. Иногда кажется – вот вскочишь, руками взмахнешь – и полетишь над степью. И вот этот момент, когда вот-вот-вот лупанет ливень, ну буквально вот сейчас… И воздух какой-то другой становится, и ветер по-особому бесится, и мир не такой…

Попадало мне порой, главным образом от бабки – все кричала, что меня «громом убьет». Только на моей памяти никого в станице так громом и не убило, только однажды корову шарахнуло – ну, насмерть, конечно.

В общем, кому как, а у меня и усталость как рукой сняло, и сонливость пропала, и душа воодушевилась не передать как. Давненько я таких роскошных гроз не видел, во всяком случае за войну – ни разу. Случались иногда, но чтобы такая… В точности как в наших местах…

Я к окну так и прилип. Жаль, распахнуть его нельзя было. Окно тоже было старинное, под стать дому, наверняка его ровня: рама массивная, из какого-то темного дерева, в нее вставлены квадратики стекла размером с открытку. Как-то оно, может быть, и открывалось, но я его ни разу с этой точки зрения не изучал, не до того было. Дежурства наши проходили спокойно, за все время конференции не случилось ни малейшего инцидента – но вот напряжение от того, что охраняешь Самого, пусть и во внешних кольцах оцепления, было такое, что иногда гимнастерка на спине взмокала, будто из ведра облили. Это же такая ответственность, что… Никому теперь не понять, что это было за время и кем для нас был Иосиф Виссарионович… и лично для меня остается, между прочим, я вместе с кукурузной линией не колебался, хоть и митинговать, конечно, не выскакивал (ох, мне б помитинговали… Маршалов и генералов косили, а тут я – два просвета, две звездюлины…), но и мнение свое не всегда держал при себе, за что пару раз чувствительно получил по лапам, – и в подполковниках переходил три лишних года, но это уже другая история…

Короче, не было у меня времени окно изучать, придешь – и падаешь в койку, засыпая еще до того, как щека войдет в соприкосновение с подушкой. А уж теперь, когда потемнело, будто ночью, и подавно не станешь искать, есть ли там шпингалеты…

Так что я просто-напросто стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и любовался. Иногда сверкнет так близко и ослепительно, что слепнешь на пару секунд, круги перед глазами, темные контуры, повторяющие рисунок молнии… И все равно, проморгавшись, гляжу и гляжу и чувствую себя тем мальчишкой, в степи за станицей, душа ликует и поет, хорошо-то как…

Я к Берлину шел через Польшу, нахватался там словечек.

По-польски молния будет «блыскавица». Очень удачно, по-моему.

Один раз блыскануло так, словно очередная молния угодила аккурат в наше крыльцо. Перед самым окном, полное впечатление. У меня глаза залепило: вспышки, круги разноцветные, поплыло все, будто ослеп…

А потом все это радужное мельтешение помаленьку рассеялось. За окном стоял светлый день с чистейшим небом – так, будто вся грозовая хмарь ну вот буквально растаяла за несколько секунд – такого в жизни, конечно, не бывает, чтобы вмиг развиднелось от горизонта до горизонта, насколько хватает взгляда. Никак не бывает, самый сильный ветер так быстро тучи не утащит и не размечет.

Смотрю я на улицу – и едва не заорал. Улица-то та же самая, почти и не изменилась, ну, там дома покрашены по-другому, крыши не так крыты. А вот люди… Люди другие…

Неправильные люди, которым не полагается там быть. Не так уж их на улице и много, аккурат для будней небольшого городишки, но все они одеты на манер восемнадцатого века. Именно что восемнадцатого. Я институтов не кончал, но с пятнадцати лет парень городской, а Харьков – это вам не Урюпинск. Общего развития хватало, чтобы с ходу определить восемнадцатый век – в кино видел, на картинках… Насчет более ранних столетий я судить бы и не брался, разве что насчет мушкетерских времен: было у меня до войны издание «Трех мушкетеров», маленький такой толстенный томик с массой иллюстраций, одежда отлично вырисована…

Восемнадцатый век, точно. Кафтаны у них с большущими обшлагами, треуголки, у иных мужчин волосы над висками в трубочки свернуты, а по спине косичка, перевязанная лентой. Женщины в платьях до земли, юбки пышные, вырезы… Красиво. Вот только, извините за легкомыслие, как представишь, сколько ж времени нужно, чтобы с нее этакое платье снимать – тут семь потов сойдет… Про мушкетерские времена я уж и не говорю, там такие причудливые платья нарисованы…

Одним словом, они все там одеты как в восемнадцатом веке. И проходят они по улице… Не знаю, как объяснить. Сразу видно, кто идет по делам, а кто просто так прогуливается – но все равно они поголовно, и мужчины, и женщины, держатся как-то иначе. То ли степенно, то ли… Не знаю, как и назвать. Только и ходят они, и вообще двигаются как-то иначе. Повозка проехала с какими-то бочками, потом, с другой стороны, карета парой, небольшая такая, красивая, с каким-то гербом на дверцах – так вот, даже лошади другие какие-то: хвосты с гривами не так стрижены, и еще что-то такое, неуловимое…

Но кое-что легко узнается по нашему же времени. Идет… да нет, плывет красотка светловолосая с этаким, знаете ли, видом: я красивая, и сама знаю, что красивая, и абсолютно не замечаю, что вон те двое на меня аж облизываются, а вон тот и вовсе приостановился, ну ничего этого я не замечаю… Они так всегда ходили и будут, уж это не меняется. Офицер идет… видно, что это не простой кафтан, а мундир, шпага на боку, усищи вразлет – так он не идет, а шествует. Была у нас такая, простите за грубость, поговорка: «Раздайся, грязь, г… плывет». Ну вот в точности про него, уж так пыжится.

Таращусь я на них, прижавшись лбом к стеклу, и прекрасно осознаю, что мне это не снится и не чудится – все ощущения при мне, как во сне не бывает. Оцепенел просто, может быть, и рот разинул, не удивлюсь, если так. Все ведь наяву: никакой грозы, ясный день, вот только на улице почему-то стоит восемнадцатый век, если судить по одежде. И одежду я прекрасно вижу во всех деталях, и лица, а уж вырез у той красотки, а плечики полуголые…

Мелькнула сначала мысль, не кино ли снимают – только тут же улетучилась. Кто бы здесь разрешил? В полосе особого режима охраны? Да и кинематографистов нигде не видно. Кусочек жизни, и все тут. Не объяснить, но никакие наши актеры так ходить и вообще жестикулировать не смогут.

Вот только наблюдаю я все это в совершеннейшей тишине, хотя окно одинарное – откуда в Германии двойные рамы? – стекло обычное, и все уличные звуки, я давно убедился, прекрасно слышны, разве что са-амую чуточку приглушенные. А тут – полная тишина. Должен я слышать, как копыта цокают, колеса стучат, да вон хотя бы – как те двое разговаривают. Но ни малейшего звука, будто контузило или уши ватой заткнуты.

Что-то это меня напугало, дернулся я, стукнул кулаком в стекло, едва не высадил – нет, все нормально. Прекрасно слышу, как стукнул. А вот с улицы – ни звука. Знаете, как это в кино бывает?

Хлоп – и нет звука, все начинают свистеть, орать: «Звук!» Вот так и здесь – словно фильм идет, а звука нет.

И тут меня словно током прошило: а вдруг и за спиной у меня все другое? Вот обернусь – а там ничего моего, все иначе, и где я теперь, совершенно непонятно? Даже не сразу набрался храбрости, чтобы голову повернуть.

Нет, все в порядке. Койка моя, аккуратно заправленная, портупея с кобурой на спинке стула… абсолютно все, что было, так здесь и осталось. Ф-фу, облегчение…

Снова повернулся к окну – а там все по-прежнему, то есть натуральнейший восемнадцатый век. Так же они расхаживают по-своему, еще одна карета проехала, но эта гораздо проще, не такая вычурная, простая, как ящик, без всяких гербов на дверцах, ну явно там не фон-барон, а кто-то попроще. А вот еще одна красотка, но не так чванится, как первая…

Не знаю, сколько это длилось. Вдруг снова блыснуло, опять у меня замельтешили перед глазами солнечные зайчики и разноцветные пятна, а когда я проморгался, улица была прежней – пусто, никого, на той стороне, левее, трофейный «Опель» как стоял, так и стоит, и наконец-то ливануло, будто из ведра, вмиг окно снаружи заволокло стекающими струйками, и прекрасно слышу, как ливень лупит по крыше «Опеля», звонко так…

И что? А ничего. Постоял я у окна в полной уверенности, что мне ничего не примерещилось, а все было наяву – я в этом и сейчас уверен. Была у меня поначалу мысль походить по комнатам, что выходят окнами на улицу, порасспрашивать ребят, не видел ли кто того же, что и я, – дом был узок по фасаду, но в четыре этажа, так что на улицу выходило окон с дюжину.

И тут же я себя одернул: «Стоп, – думаю, – стоп… Не годится. Хорошо же я буду выглядеть, расспрашивая о таких вещах… Моментально решат, что я, вопреки строжайшему запрету, употребил на совесть, а то и того хуже. В любом случае будут у меня совершенно ненужные неприятности. Даже если все обойдется, за спиной похмыкивать начнут. Доказательств-то у меня никаких. Мои личные наблюдения в данном случае к делу не подошьешь. Очень уж необычно все получилось.

Не-ет, у меня солдатской смекалки хватит, чтобы знать, когда звонить языком, а когда помолчать. Еще и кличку какую-нибудь придумают, Кирилл у нас на такие дела мастер…» Одним словом, постоял я еще у окна как дурак, а потом махнул рукой и завалился спать, как и собирался поначалу. А когда выспался, все это… уже как-то гораздо меньше занимало, что ли. Служебные будни предстоят все такие же напряженные. Ну, видел я их прежних, из восемнадцатого века. И что? Какой от этого вред и какая польза? И не поверит никто… Я бы сам, наверное, не поверил, очень может быть.

А знаете, что самое смешное? Вполне могло оказаться, что тех давешних прохожих видел не я один. Только он пришел к тем же самым выводам, что и я, и язык держал за зубами. Добрая дюжина окон, мог видеть то же самое кто-то еще. Но толку ли об этом гадать…

Поляна

Ох, как ловко они нас зажали, сволочи…

Но давайте по порядку. Случилось это летом сорок третьего, за год до освобождения Белоруссии. Нашему отряду приходилось лучше, чем иным другим: леса в наших местах серьезные, основательные такие леса. Так что беспокоили нас гораздо меньше, хотя сложа руки мы никогда не сидели. Обычный немец леса побаивался и старался туда особо не соваться, разве что устраивалась какая-то крупная облава. То же самое и с полицаями: даже если они местные и леса знают не хуже нас, особо усердствовать не будут, им жить хочется, тварям. Так что открывались в тех местах, где леса пореже, а то и вовсе безлесье.

Вот только были еще ягдкоманды. Охотничьи команды, если перевести. Вот там у немцев был совершенно другой народ, опасный, как бешеная собака. Они туда старались набирать своих лесовиков, у них ведь тоже имеются кое-где недурные чащобы. Охотники (а среди охотников везде и браконьеров хватает, то есть людей, особо ловких в лесных странствиях), лесорубы, егеря, лесники… одним словом, совершенно другой народ. Даже вроде бы уголовников в тюрьмах у себя проверяли и отбирали подходящих.

С этими шутки плохи. Эти леса не боялись нисколечко, лес знали отлично, ходить по нему умели и выслеживать – тоже. Вот такой охотничек мимо сломанной веточки, сбитой росы и прочих примет ни за что не пройдет, вмиг сообразит, что был тут не зверь, а человек, и даже точно определит когда. Эти в укрепленных гарнизонах не отсиживались, у них задача была поставлена четкая: выходить в самостоятельные рейды либо уничтожать разведанные цели, либо искать нас. И они уж, поверьте, старались…

Объявились они в наших местах совершенно неожиданно. У нас были свои люди и в городе, и на станции, но они ничего не заметили. То ли проглядели, то ли, как часто случалось, ягдкоманда прибыла, замаскировавшись под обычную пехоту: ну, подумаешь, пара лишних взводов, никто и внимания не обратит. А снаряжение, отличавшее их от обычной пехоты, хорошо упаковано. Остановилась пара обычных крытых грузовиков где-нибудь на дороге, подальше от посторонних глаз, быстренько эти сволочи втянулись в чащу – и началось…

В общем, мы и понятия не имели, что в наших местах объявилась ягдкоманда. И группы на задания шли, как обычно, ни о чем не подозревавшие. Иначе, конечно, держались бы по-другому и уж состав групп, безусловно, изменили бы. Тут что? В ягдкоманде, вот такой, все поголовно лесовики. А у нас люди были всякие – не только обитатели безлесных весок [8]8
  Веска – деревня ( белорусск.).


[Закрыть], но чисто городские. Конечно, партизаня в лесу, и горожанин кое-чего нахватается, но вот навыка того у него, безусловно, не будет. Я вот, например, полещук, лесовичок исконный – и то ничего не заметил, пока не началось. Что говорить о городских…

Потом, когда все обсудили, пришли к выводу, что немцы наверняка не сидели тупо в засаде в расчете на авось. Никак это не похоже на ягдкоманду. Какой понимающий человек засядет в каком-нибудь наугад выбранном месте только потому, что он подходит для засады как нельзя лучше? Ждать у моря погоды? Вдруг да пройдет кто? Глупо… Нет, они, скорее всего, нас обнаружили, – а мы их нет, – наблюдали, прикинули маршрут, обогнали и… Задача перед ними стояла – взять «языка», уж это несомненно. Почему я так уверенно говорю? Ну вот…

Мы шли вереницей, было нас одиннадцать. Разведку вперед не выдвигали – очень уж спокойно все было вокруг, а о том, что нагрянули охотнички, никто и представления не имел. Хотя… Крепко сомневаюсь, что нам помогла бы пущенная вперед разведка, не тот случай, их либо положили бы без выстрела, либо попытались бы без шума взять.

Шли мы с оружием наготове, но спокойно – и вдруг резанули пулеметы, по передним и по замыкающим, граната рванула, пошла пальба с двух сторон. Вот почему я так уверенно говорю про «языков» – по ногам били, суки! В первую очередь по ногам. Не видел, что происходило у меня за спиной, но успел рассмотреть, в память впечаталось, как передние двое, а за ними и Кастусь-минчанин, упавши, забарахтались, завопили во весь голос… По ногам били! Чтобы потом взять в осаду аккуратненько и не спеша…

Ну что… В кино какой-нибудь статный командир группы тут же скомандовал бы залечь и обороняться. Чтобы, если уж нет выхода, погибнуть геройски. А в жизни сплошь и рядом бывает по-другому, не так красиво. Да и командир у нас был не особо статный, и шел он вторым, так что сразу попал под пулемет…

Дал я длинную очередь наугад – и зайцем в ближайшие кусты. Как позже выяснилось, и остальные, не задетые первыми пулями, поступили так же, все до единого. А честно говоря, что еще делать? Оказавшись в засаде под плотным огнем? Вздумай кто тут же залечь и отстреливаться, долго не продержался бы…

Припустил я. Тут же возникла передо мной харя в пятнистом маскировочном комбинезоне, успел я пройтись по нему второй очередью – и в чащу, дай бог ноги…

Вот тут меня по правой руке, повыше локтя, будто палкой ударили, рука онемела моментально, автомат выпал, и подбирать его не было времени – а там и левый бок обожгло. Достали. Дважды. Но я это не сразу понял, так и ломился по чащобе, пока не сообразил зверячьим инстинктом, что в меня уже не попадешь. Задержался, прижался к дереву, оглядел себя…

И понял, что скверновато со мной. Руку прошило навылет, крупные сосуды не задело, но кровь все же пошла. И левый бок весь в крови. Парочка индпакетов у меня, ясное дело, имелась, вот только перевязываться нет времени – прекрасно слышу, что следом уже несутся оравой и не гомонят, нет, кто-то один коротко так, резко команды отдает: «Гав! Гав! Гав!» Взяли след, псы. По мою душу. У меня наган во внутреннем кармане и лимонка при себе (сумку наплечную с парой дисков я бросил, едва лишившись автомата), но с таким скудным арсеналом, да еще одной левой рукой, против нескольких, хорошо вооруженных и целехоньких, особо не развоюешься. Хорошо, если убьют, а если возьмут и тут же примутся допрашивать… Как они это делают, знаем… Зверье.

Побежал я дальше – не по прямой, старался петлять, направление менял резко. Только они не отставали, перли следом, перекликались коротко, деловито: гав! гав! гав! Судя по перекличке, их там, конечно, не взвод, но и не пара-тройка, побольше, и бегут они не кучей, а растянувшись шеренгой – хваткие…

В прямой видимости они меня, кажется, не держат, но на пятки наступают. И я, и они бежим нельзя сказать чтобы во весь опор: приходится стеречься, чтобы не споткнуться о корень, не полететь кувырком, оказавшись на каком-нибудь неудобье, глаза беречь, чтобы ветками кустарника не выхлестнуло… Словом, и мне, и им очертя голову нестись никак нельзя, следует сохранять здравый рассудок…

Вот здравый рассудок мне и подсказывает: если не оторвусь от них – скоро конец. Уже и голова закружилась, и слабость подкатывает, и запнулся пару раз – кровотечение себя показывает, несильное, но непрестанное, от бега, от движений раны только разбередило, и я вдобавок ко всему им прокладываю следочек из кровяных капель, а уж этот народ каждую заметит…

Однако бегу – ничего другого не остается. Уже и сам не знаю, куда бегу, ориентировку на местности потерял давно. Знаю лишь, что не в обратную сторону, и то ладно. И никак не попадается подходящего местечка, чтобы затаиться, пропустить их вперед, чтобы промчались мимо, сбились со следа…

Плохеет мне и плохеет. Пару раз глаза затуманились, пошатывает, в ушах звенит. А по пятам за мной все так же чешет словно бы тупой механизм: гав! гав! гав! И за все время – ни единого выстрела вслед. Точно, в «языки» наметили и по кровяному следу понимают все так, как я понимал, охотничая с батькой: не так уж и много мне осталось, скоро потеря крови свое возьмет, так что никакого искусства и не требуется: приноровившись к моему бегу и моим виляньям, размеренно гнать, пока сам не начну с ног валиться. Потом перевяжут, очень заботливо перевяжут, чтобы окончательно кровью не истек. И допрашивать начнут. Своими способами…

Все идет к тому, что следует мне, пока в голове не помутилось окончательно, остановиться, вытянуть гранату из кармана, лечь на нее для надежности и дернуть кольцо. Безо всяких там «прихватить с собой и парочку врагов» – в моем состоянии это может и не получиться, так что, чего доброго, не я их с собой прихвачу, а они мне подорваться не дадут… Будь это обычная солдатня, я бы рискнул, точно, но с этими… Неизвестно, как с этими и обернется.

Нужно доставать гранату. Легко сказать… Вот тут-то я и понял, что такое смертная тоска. Чуть ли не два года партизаню, на хорошем счету – вот только бравому вояке девятнадцать годочков от роду… И не успел я ничего особенного повидать в этой жизни, едва школу окончил – война, немцы… И больше всего отчего-то меня грызет, что с девушкой у меня ни разу не было. Целоваться приходилось, и позволяли чуточку вольничать руками, а вот главного-то не было ни разу…

Черт знает какая ерунда человеку лезет в голову в такой момент. Крутнулось у меня в голове: «Что ж ты, дурак такой, блажень, две недели назад отказался, когда повариха сама лезла и словами говорила, чего она хочет? Толстая она, видите ли, и лицом не вышла… Паночек, чтоб тебя, принцессу ждал… Так бы хоть знал, что оно такое, настоящим мужиком умирал бы…»

А умирать придется. Все лучше, чем попасть к этим гавкалам. Ну а о том, чтобы задрать лапки кверху, сдаться и развязать язык, и мысли не было…

Гонят они меня, прицепились, как репей к собачьему хвосту. Кажется, даже аллюр сбавили… а значит, и я сбавил. Кто-то из них испустил вопль, нечленораздельный, но явно радостный: ага, это я к нему в видимость попал… На секундочку или он меня и дальше видит?

Надежда меня гонит, а трезвый рассудок напоминает, что пора решаться, пока не сомлел и не покатился кубарем. Но трудно ж до чего! Вот не свойственно человеку умирать добровольно, и все тут! Душа протестует, разрывается, сердца уже не чувствуешь, так его смертной тоской перекрутило, одно знаешь – что в предатели идти никак нельзя, даже ради жизни, потому что это уже будет не жизнь, а подлое существование…

Начинаю намечать себе ориентиры, пора – вон у той сосны… в той ложбинке… у выворотня… И ноги всякий раз сами проносят мимо, хотя уже начинают заплетаться. В голове у меня так и бьется беззвучный вопль, ору: «Спасите!!!» Непонятно кому: наших поблизости нет, а в Бога я тогда не верил. Знаю некоторых, они поверили на войне, будучи постоянно под смертью, но вот со мной такого не случилось, скорее всего по молодости лет. Да я и сейчас не назвал бы себя верующим. Думается иногда: «Что-то такое да должно быть» – но это не то…

Ах ты ж! Запнулся я на склоне, вовсе не крутом, довольно пологом, – и полетел кубарем, вроде бы головой не ударялся, но искры перед глазами посыпались, потемнело все…

Открываю глаза – и в первый миг показалось, что ослеп. Ничего не вижу вокруг, все почему-то зеленое. И тишина полная…

Голова кружится от потери крови, но понемногу я стал понимать: нет, не ослеп. Просто-напросто лежу в высокой, густой, нежно-зеленой траве, стебли прямо перед лицом, теперь-то я их могу видеть по отдельности. И подо мной трава примятая, раздавленные моим брюхом цветы, желтые, синие и алые, пахнет травяным соком и еще чем-то незнакомым…

Я не разлеживался. Как только понял, что пришел в чувство, приподнялся на локтях, а там и выпрямился, хотя пошатывало здорово. Огляделся – и чуть наземь не плюхнулся. Место другое, не наши леса, а уж их-то я знаю…

Получается, что стою я чуть ли не посередине большущей поляны, сплошь заросшей цветами, – они мне примерно по пояс. Со всех сторон, куда ни глянь, поляну замыкает лес, и, хотя до деревьев далеко, мне отчего-то кажется, что деревья тоже другие. Не наши. А главное – стою я посреди обширного пространства непотревоженных цветов, как будто меня на середину поляны аккуратненько опустили подъемным краном или спрыгнул с парашютом, чего в жизни со мной не случалось. Если бы я откуда-то сюда шел, непременно остался бы вытоптанный след: нежно-зеленые стебли даже на вид хрупкие, пока я на ноги вставал, задел несколько локтями, и стебли, чуть коснись, моментально ломались, истекая соком, невероятно нежные должны быть растения, от легкого касания ломаются…

Цветы незнакомые напрочь. Никогда таких не видел, во всяком случае у нас. Синие – мелкие, веретенообразными гроздьями, желтые – чуть похожи на ромашки, но однотонные, алые – те вообще ни на какие виденные не похожи. И тишина…

Хлопаю я глазами, как деревенский дурачок, таращась на все это, и голова у меня совершенно пустая. Одно ясно: мне это не чудится. Простреленная рука мозжит, дергает рану, бок печет, будто туда сунули непрогоревших угольев, наган и лимонка по карманам кажутся неимоверно тяжелыми, не хуже пудовых гирь к земле гнут, лицо горит – это я ветками исхлестался и теперь только боль стала чувствоваться. Одним словом, никак это не может оказаться ни сном, ни бредом в беспамятстве. Все наяву. И тишина невероятная. Этих охотничьих вовкодлаков [9]9
  Вурдалаков ( белорусск.).


[Закрыть]не видно и не слышно. Спасибо и на том. Только где это я?

И вот тут ноги у меня подкосились, шлепнулся я на коленки, встать, чувствую, не могу. Раны почти не кровят, но сколько из меня вытекло, и подумать страшно: трофейный мадьярский френч по бокам и правому рукаву изгваздан так, что смотреть жутко, сразу голова кружится, да и на штаны слева натекло, аж промокли…

Протянул я здоровую руку, потрогал ближайший стебель с алым цветком – в мизинец толщиной, полупрозрачный, нежно-зеленый, и словно бы крохотные пузырьки по нему струйками поднимаются. Вроде едва прикоснулся, а он моментально переломился – хрупкий невероятно, не знаю, с чем и сравнить… С мыльным пузырем разве что. От цветов запах – приятный, но слишком уж густой, дурманящий какой-то, перед глазами все расплывается. Но еще успеваю заметить, что лежу словно бы на черном покрывале – это все поломанные стебли и цветы на них почернели, как уголь. Этим дурманящим запахом словно насквозь прошило, будто он ветер, а я – дуршлаг. И глаза как-то сами собой закрылись…

Очнулся. Сколько времени прошло – не знаю. Голова тяжелая, сонная, и в ней такая пустота, будто думать я разучился напрочь. Ну вот ни одной мысли!

Однако ясно, что очнулся: тело свое чувствую. Раны уже не болят, но чешутся неимоверно. Слева, над животом, давит, неудобно, чуть ли не больно – это я на собственном нагане грудью лежу. Уперся оземь здоровой рукой, встал – и уже почти не шатает. Посмотрел вокруг – а вокруг меня уже здоровенная черная проплешина в несколько шагов шириной: это цветы полегли, почернели, завяли, ссохлись…

Тут снова накатил сладко-дурманящий запах – словно бы он и опрокинул меня, будто порыв ветра… нет, не опрокинул, не сшиб, просто ноги сами собой подкосились, и начал опускаться наземь, лицом в черноту, но, прежде чем коснулся ее щекой, все снова погасло…

На этот раз пришел я в сознание оттого, что подо мной жестко. Гораздо жестче, чем раньше. Неудивительно: лежу я не на толстом слое увядших растений, а на голой земле, травка невысокая… знакомая насквозь! Наша травка, лесная…

Лежу в лесу, знакомом, самом обычном, подошвами едва не упираясь в сосну – деревья стоят густо, чащоба нешуточная. И темновато что-то, серо: то ли сумерки, то ли рассвет скоро.

Очень быстро сообразил, что это именно рассвет. Птахи начали помаленьку гомонить – и по ним понятно: не только немцев нет поблизости, ни одной живой души. Места незнакомые насквозь, но сам лес привычный, наш, извечный…

Все помню прекрасно: и поляну, и цветы, и как они вокруг меня умирали помаленьку, чернели. Наган при мне и граната, и китель от крови прямо-таки залубеневший. Вроде бы слабость легонькая есть, но что-то нигде не болит, хотя должно ныть, дергать, печь…