Текст книги "Комбатант"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А вы уверены, что это должно вас волновать? Простите, я неточно выразился. Вы вообще уверены, что существуете в виде реального, физического, мыслящего тела и ума? Что вообще существует вокруг вас реальность?

– То есть? – профессор был заметно озадачен.

Бестужев ровным голосом спросил:

– Вам не доводилось читывать американского писателя Эмброуза Бирса?

– Не припоминаю такого.

– Жаль, – сказал Бестужев. – А мы однажды, несколько человек, застряли на несколько дней в номере дешевой гостиницы в крохотном городишке Могилевской губернии. Зарядили ливни, и заниматься той работой, ради которой мы прибыли, не было возможности, а пить нам, будучи при исполнении, категорически не полагалось. От скуки болтали о чем угодно – о женщинах, воздухоплавании, возможности жизни разумных существ на Марсе… Как-то незаметно перекинулись на изящную словесность, и поручик Беклемишев подробно пересказал нам забавный рассказец этого самого Бирса. Батюшка у него был закоренелый англоман, так что поручик с детства был окружен книгами главным образом на английском, соответственно, английских и американских беллетристов… Хотите послушать?

– Ну, я не знаю, имеет ли смысл сейчас…

– Имеет, – мягко, но настойчиво сказал Бестужев. – Иначе вы не поймете, куда я клоню… Так вот. В рассказе этом действие происходит во время междоусобной войны в Северо-Американских Штатах. Солдаты одной из сторон, захватившие шпиона, решили его повесить на перилах моста. Надели петлю на шею, столкнули с моста над рекой… да вот ведь как обернулось – веревка возьми и оборвись! Несостоявшийся висельник падает в воду, сохранив ясность мысли и жажду жизни, стремится спастись – плывет по стремнине, осыпаемый градом пуль, каждый миг ожидая смерти. Однако стрелки промахнулись, погоня отстала, и он, долго борясь с бурным течением, все же ухитряется выплыть на берег. Долго, не одну версту, пробирается по чащобе и наконец, вот счастье, выходит к своему родному дому, располагавшемуся в тех же местах. Слезы наворачиваются у него на глаза при виде фамильного гнездышка, он готовится вознести Господу молитву за спасение… и тут в ослепительной вспышке все для него кончается, мир гаснет, бедняга проваливается в смертное небытие… Ничего этого в действительности не было, понимаете? Ни оборвавшейся веревки, ни бегства под пулями, ни долгих блужданий по лесам, ни родного дома… Все эти события, в реальности отнявшие бы не один час, на деле разыгрались лишь в его воображении за те считанные секунды, пока он падал с моста, и петля еще не затянулась, не удушила…

– Вздор какой-то… – промолвил Бахметов чуточку настороженно.

Учуяв эту настороженность, Бестужев ухмыльнулся про себя. И уверенно продолжал:

– Я, конечно, не ученый-физиолог, да и ваши научные интересы от физиологии далеки, но это не мешает делу… Вы ведь наслышаны, наверное, что бывали случаи, когда перед глазами тонущего или сорвавшегося со скалы человека проходила вся его жизнь – долгими, обстоятельными, подробными картинами, словно на экране синематографа текла вся жизнь… Конечно, те, кто захлебнулся или разбился, ничего уже не могли рассказать, но многим удавалось спастись, и они потом как раз об этом и говорили…

– Да, я слышал подобное.

– Вот видите. Согласитесь, с научной точки зрения можно считать установленным, что человеческое сознание способно на странные вещи. Наподобие той, о которой говорилось в американском рассказе. – Бестужев сделал точно рассчитанную паузу и продолжал тихо, доверительно: – Представьте, что ничего этого нет, – Он обвел рукой внутренность роскошного купе. – И меня, кстати, тоже нет. Вы не живете сейчас, Никифор Иванович. Вы агонизируете. Вы стали жертвой железнодорожной катастрофы или очередной эсеровской бомбы, утонули при купанье… да просто, поскользнувшись на мокрой брусчатке, ударились затылком… Одним словом, для вас на этом свете тикают последние секунды. Вы лежите на больничной койке… либо просто на улице, жизнь уходит, сознание бесповоротно тускнеет… и в этот смертный миг ваше сознание вытворяет прелюбопытнейшие вещи. Вам просто-напросто мерещится за считанные секунды, что вы живете полной жизнью – недели, месяцы, годы… Что вы ведете научную и преподавательскую деятельность, выпиваете с коллегами и спорите с ними о судьбах России, проводите ночи с очаровательными женщинами, обедаете у «Яра»… наконец, вам мнится, что вам поручена ответственная миссия по розыску аппарата Штепанека, что вы пьете неплохой коньяк с жандармским ротмистром и ведете с ним умные беседы… А ничего этого нет. Вообще. Ничего нет. Есть только ваше угасающее сознание, в краткие секунды превращающее мгновения в целые годы насыщенной жизни. Но неожиданно сверкнет ослепительная вспышка, сомкнётся мрак, и вы провалитесь в небытие… А вместе с вами, соответственно, все созданное вашим воображением – этот экспресс, купе, коньяк, да и я… Сон вот-вот оборвется…

Он замолчал, внимательно глядя на собеседника. Бахметов уже давно не улыбался – сидел серьезный, притихший, лицо его заметно осунулось.

– Что вы такое несете… – буркнул он.

Бестужев с радостью увидел в его глазах искорку страха. И спросил без улыбки:

– Вы полагаете, что деятельность нашего мозга изучена целиком и полностью, и в этой области нет больше тайн? По-моему, все обстоит совершенно иначе. Что, если все это – иллюзия? В том числе и ощущения – твердости столика, вкуса коньяка, запаха наших папирос…

– Вздор…

– А разве у вас есть возможность это проверить? – вкрадчиво спросил Бестужев. – Нет никакой возможности. Вы же ученый, вот и скажите мне, с помощью какого эксперимента можно со всей надежностью определить, живете вы сейчас реальной жизнью, или все окружающее – иллюзия угасающего сознания? Подумайте над моими словами, попытайтесь меня опровергнуть…

Он откинулся на спинку мягчайшего дивана, закурил новую папиросу и с затаенной усмешкой наблюдал за своим ученым визави. Не походило на то, чтобы тот подыскал рационалистические возражения. Наоборот, видно было, что Бахметов немного испуган.

– Ну, что же вы молчите? – спросил Бестужев мягко. – Вы сами уже поняли: нет возможности опровергнуть мои слова строго научным экспериментом. Вы никогда не сможете определить точно, живете вы настоящей жизнью или все окружающее красочно и подробно рисует ваш агонизирующий мозг…

Схватив полную стопку, Бахметов залпом выпил, выхватил папиросу из раскрытого на столике портсигара. Он по-прежнему молчал, лицо стало стянутым, на лбу серебрились бисеринки пота, папироса нервно подрагивала в пальцах.

Бестужев внутренне торжествовал. Сразу видно, что на ближайшее время у собеседника напрочь отшибло желание продолжать дискуссию о судьбе Отчизны – не до того ему сейчас, он отравлен услышанным – фантазия впечатлительного интеллигента, принявшего к тому же изрядную дозу горячительного, работает вразнос, углубляясь в жуткие лабиринты той штуки, что на ученом языке именуется, кажется, подсознанием. Мистик мохнорылый, как выражался один из иванихинских приказчиков. Человек, привыкший играть словесами, с помощью этих самых же, тщательно подобранных словес может быть ввергнут в состояние нешуточного душевного надлома. На них самих тогда, в гостинице, эта история, надо признаться, подействовала, поручик Лемке, наиболее впечатлительный, вернувшись в Петербург, надрался вдрызг при первом же удобном случае, а потом жаловался Бестужеву, что порой не в силах отделаться от наваждения: вдруг именно так все и обстоит? Бестужева самого проняло. Действительно, нет никакой возможности проверить…

– Черт знает что… – пробормотал Бахметов, все так же нервно затягиваясь, ссутулясь, присмирев.

– Но ведь проверить-то и впрямь невозможно… – с деланным сочувствием сказал Бестужев. – Давайте выпьем?

Он уже знал, что на сегодня избавлен от высокопарных рассуждений о судьбе Отечества и неприятных дискуссий…

Часть вторая
ДЬВОЛ ПА ОХОТЕ

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ИМПОЗАНТНЫЙ ГОСПОДИН Г. И ДРУГИЕ

Бестужев до сих пор не мог избавиться от некоторой эйфории: он впервые в жизни оказался в Париже. Набравшись смелости, перефразировать поэта: «Париж! Как много в этом звуке для сердца русского слилось!» Некоторой странностью, право же, отмечена загадочная русская душа: дважды в этом столетии французы приходили на нашу землю с мечом, немало еще в России осталось живых, хотя и одряхлевших ветеранов последней с ними войны, а вот поди ж ты, ни малейшей неприязни к французам у подавляющего большинства русских людей нет, Франция продолжает оставаться этакой землей обетованной, а Париж… О, Париж… Бестужева это касалось в полной мере, немало мужчин из их семейства воевали с французами в обе кампании, и добрая половина из них с этих войн не вернулись, тем не менее он не испытывал ничего, кроме помянутой эйфории, сродни легкому опьянению. Встретивший его на вокзале неожиданно для него посланец Гартунга вез его в экипаже через новые авеню и кварталы, располагавшиеся меж площадью Согласия и аркой Звезды – и Бестужев сразу окунулся в ту веселую кипучую жизнь, что тотчас же чувствуется при въезде в Париж и поневоле захватывает каждого новоприбывшего. Веселая, оживленная, изящно одетая парижская толпа, заполнившая большие бульвары, бесконечные кафе, от чьих вывесок мельтешит в глазах, бесконечные вопли снующих в превеликом множестве мальчишек-газетчиков, щелканье бичей кучеров омнибусов, крики торговцев, подвижные рекламы, роскошнейшие витрины больших магазинов, кряканье автомобильных гудков, сонмы велосипедистов – и велосипедисток! – величественные полицейские-ажаны, усатые, пузатые, гороподобные, важно дирижирующие уличным движением. А уж нарядные парижанки, среди коих нет ни одной некрасивой!

Пусть Париж уступал в населении Вене – это был совершенно другой город, шумом, гамом, карнавальным многоцветием и неустанным коловращением жизни в первые часы прямо-таки подавивший Бестужева.

– Вы действительно прибыли по высочайшему повелению? – спросил Гартунг.

Чуточку сердясь на себя за то, что Париж все еще держал его в плену, Бестужев ответил честно:

– Увы, Аркадий Михайлович, истине это не соответствует, каким бы лестным для меня это предположение ни казалось. Конечно, государь придает нашей миссии большое значение и изволит лично следить за ее ходом, но высочайшим повелением никто из нас не облечен… По-моему, эта формулировка применительно к служебным командировкам почти сошла на нет.

Ах, как импозантен и даже, не побояться этого слова, величествен был Аркадий Михайлович Гартунг, многолетний глава русского политического сыска в Париже! Благородная осанка, удлиненное аристократическое лицо, красиво уложенные седые волосы, небрежная властность в движениях и словах… Без сомнения, он чуточку рисовался перед новоприбывшим – очень тонко, неуловимо почти – но человек, конечно же, был незаурядный, если вспомнить все, что о нем известно… С первых минут Бестужев почувствовал, что попадает под обаяние этого респектабельного господина – и напомнил себе, что всего лишь столкнулся с профессиональной игрой, теми актерскими талантами, которые обязан проявлять всякий принадлежащий к их ремеслу, если ему требуется в кратчайшие сроки обаять собеседника. Напомнил – и не забывал более…

Изящным жестом смахнув длинный столбик серого сигарного пепла, Гартунг продолжал с легкой улыбкой:

– Алексей Воинович, вы уж простите престарелого рамолика… но я, признаюсь вам честно, не буду разубеждать наших французских друзей, отчего-то решивших, что именно по таковой формулировке вы и прибыли. Я не стану подтверждать, но и ничего опровергать не стану, хорошо? Честное слово, это послужит только на пользу делу. Французишки, надобно вам знать – забавный и странный народец. Дважды после известной революции свергали реставрированную монархию, ныне свое будущее иначе как республиканским и не мыслят… но в то же время огромный процент из них испытывает нечто вроде почтительного пиетета перед любыми монархическими атрибутами. Да-да, именно так и обстоит. Всякий из них, важно выпятив грудь, будет битый час распинаться в своих республиканских убеждениях, а вот подсознательно испытывает почтение к титулам, придворным званиям, ко всему, что связано с монархией. Нашим друзьям я, признаться, плачу щедро, французишки, между нами, продажны гораздо более любого из центральных европейских народов… И тем не менее порой для моих здешних конфидентов преимущественное значение имеют даже не деньги, а российский орден в петлицу, медаль с профилем государя, не просто золотые часы, а те, что украшены выложенным бриллиантиками императорским нашим орлом. И если они в вашем лице увидят офицера и дворянина, прибывшего по высочайшему повелению…

– Бога ради, – сказал Бестужев. – Поступайте, как считаете нужным, вашей компетентности можно только завидовать…

– Давайте поговорим сначала о темах бытовых, житейских. Насколько я знаю, в Вене вы действовали с паспортом на немецкую фамилию?

Бестужев старательно изобразил на лице легкое восхищение профессиональной осведомленностью собеседника. На деле он давно знал от Васильева, что Гартунг держит в Берлине и Вене особых агентов, в чью задачу входит информировать его не о дичи, а как раз о деятельности коллег…

– Да, там я был российским немцем, – сказал Бестужев. – Вы же понимаете, в этом случае несколько иное отношение.

– Разумеется. Но вот здесь, во Франции, личина немца, или боша, как лягушатники выражаются, может вам только повредить. Паспортного контроля вы, разумеется, не проходили?

– Нет, конечно, – сказал Бестужев. – С чего бы? Никаких подозрений я не вызывал. Я даже таможенного контроля не проходил по причине отсутствия багажа.

– Отлично. Старый паспорт отдайте мне, я его немедленно уничтожу.

Бестужев усмехнулся:

– Аркадий Михайлович, мысли у нас работали в одинаковом направлении. Старый паспорт я уничтожил, когда экспресс пересек французскую границу, таковы были инструкции.

Он беззастенчиво лгал – старый паспорт и сейчас покоился во внутреннем кармане сюртука. Всего-навсего предосторожность, продиктованная не какими-то подозрениями, возникшими бы после слов Васильева (не было пока что подозрений), а исключительно желанием обеспечить себе некую долю самостоятельности…

Гартунг поднял бровь:

– Вот как? Ну что ж, тем лучше… Вот, возьмите, – он достал из-под бумаг книжку российского заграничного паспорта, положил ее перед Бестужевым. – Теперь вы будете – Иван Савельевич Руссиянов из города Костромы, купеческого сословия. Данные эти я вносил собственноручно, и придумал их тоже сам. «Руссиянов» – тут моментально возникает перекличка со словом «Россия», «Иван» – ну конечно же, привычное для французов, типично русское имя… ну, а «Савельевич» – ради капельки «экзотик рюсс». Все продумано. Консульскую отметку я уже проставил, как мне и положено по… – он тонко улыбнулся, – видимым миру служебным обязанностям вице-консула. Собственно, любой приезжий иностранец должен еще в течение пятнадцати дней после прибытия объявить о себе в префектуре, но это правило существует исключительно на бумаге, никто и никогда его не выполняет, что французов нисколечко не заботит. Да и сомневаюсь я, что вам придется торчать здесь две недели.

– Вашими молитвами… – усмехнулся Бестужев.

– Далее. Поразмыслив, я пришел к выводу, что вам не стоит связываться с отелями. Дорогие и респектабельные порой стесняют людей нашей с вами профессии…

– Да, пожалуй.

– Я знаю, как это бывает: приходится создавать себе некий образ и постоянно следить за его соблюдением, к тому же иные неизбежные встречи с определенными людьми могут привлечь внимание персонала… В общем, я устроил вам гарсоньерку – так французы именуют маленькую холостяцкую квартирку. Она неплоха, в хорошем районе, достаточно близко от центра… Теперь – передвижения… Я позволил себе и тут решить за вас, практически с этого момента мы можете пользоваться «вуатюр де гран ремиз» – постоянный извозчик, нанятый на продолжительное время через компанию, оказывающую услуги именно такого рода.

– Ну что же, остается еще раз вас поблагодарить…

– Что вы, – с обаятельнейшей улыбкой сказал Гартунг, – я лишь стремлюсь в силу своих обязанностей максимально обеспечивать вас всем необходимым…

У Бестужева, говоря по совести, возникли подозрения, что дело тут отнюдь не в скрупулезном следовании служебным обязанностям. Ручаться можно, что извозчик этот – человек Гартунга и будет прилежно докладывать о всех передвижениях Бестужева. Боже упаси, ничего странного или способного вызвать недоверие тут нет – прекрасно известно, что Аркадий Михайлович всегда желал быть предельно информированным, особенно когда речь идет о таком деле… Абсолютно все на этом свете Аркадий Михайлович стремится использовать в видах дальнейшей карьеры – но это ведь, господа, ничего криминального в себе не заключает, дело житейское…

– С французскими полицейскими агентами вы познакомитесь чуть позже, когда придет для этого время; – сказал Гартунг тоном начальника. – А вот с моим агентом, который будет вам сопутствовать, я вас познакомлю в самом скором времени, как только мы все обговорим.

– Француз?

– Русский. Вариант, можно сказать, классический: молодой человек из богатой, приличной семьи, поддавшись то ли общему настроению умов, то ли тяге к острым ощущениям, связался с революционерами, конкретнее, с эсерами-максималистами. Ничего противозаконного совершить, в общем, не успел, но на заметку в Охранном попал – и родители, как следует разбранив сыночка, от греха подальше отправили его в Париж, без всякой цели, попросту желая подержать какое-то время подальше от России. Наш герой, изрядно натерпевшись страху в пределах отечества, решительно отошел от политики, стал вести здесь приятную жизнь светского жуира. Родительского ежемесячного содержания, естественно, казалось недостаточно, вот тут я… – Гартунг тонко улыбнулся, – и принял живейшее участие в его судьбе. Дело в том, что в здешних эмигрантских кругах знакомства у него обширнейшие – молодой человек умен, хитер и пронырлив, исхитрился обернуть все так, что никто не считает его дезертиром либо предателем святого дела революции. Его попросту не принимают всерьез, считая недалеким барчуком, от которого, слава богу, вовремя отделались по его же собственному побуждению. В общем, он постоянно бывает в кругу здешних эмигрантов самых разных политических течений, частенько дает деньги на «святое дело»… Источник, конечно, как вы уже догадываетесь, иногда приносит пользу. А главное – вне всяких подозрений. Точно так же, если вам случится пересечься с кем-то из наших клиентов – а Париж, сами знаете, ими кишит, – не будете вызывать подозрений и вы. Молодой костромской купчик, не стесненный в средствах, вульгарно выражаясь, закатился развеяться в Париж, – подмигнув, Гартунг изобразил пальцами некое подобие дрыгающихся в вульгарном танце женских ножек. – Аполитичен полностью, недалек, форменный Тит Титыч… Детали образа вы, разумеется, продумаете сами, вы, я слышал, весьма толковый офицер, учить вас нечего… Как и обращению с подобного рода агентурою.

– Да, пожалуй, – сказал Бестужев исключительно для того, чтобы не оставаться безгласным слушателем в положении прилежно выслушивающего наставления школяра.

– Отсюда плавно вытекает необходимость реквизит а… – он окинул Бестужева внимательным взглядом. – Ваш нынешний наряд категорически не подходит. Вы напоминаете то ли сотрудника похоронного бюро, то ли унылого венского бухгалтера… Я так понимаю, это было необходимо для роли, принятой на себя в Вене?

– Да, именно, – сказал Бестужев. – Скучный, бесцветный немчик самого что ни на есть филистерско-бухгалтерского облика…

– Я так и подумал. Но здесь ваша новая личина требует качественно иного оформления. Костромской купчик, впервые в жизни покинувший пределы империи и прибывший не куда-нибудь – в Париж…

Он замолчал, глядя испытующе.

– Понимаю, – сказал Бестужев. – Шикарнейший костюм, дорогой и самый модный, но при этом практически все карикатурно преувеличено… но карикатура – в меру. Чуть-чуть кричащий галстук, чуть-чуть вульгарный жилет, не совпадающий стилем с костюмом, часовая цепочка излишне массивна, бриллиант в галстучной заколке излишне велик… Запонки, трость, перстни, связка брелоков на часовой цепочке – все чуточку за пределами стильности… Костромской купчик, одним словом, ошеломленный Парижем и желающий себя показать…

– Прекрасно, – сказал Гартунг, наклонив голову. – Главное – не переборщить, не превратить в полную карикатуру… Впрочем, я вижу, вас не следует учить… Вам потребуются деньги на экипировку?

– Ни копейки. Мне выделены вполне достаточные казенные суммы, достаточно навестить отделение банка, счет номерной…

– Если только возникнет необходимость, обращайтесь без стеснения, мои фонды полностью к вашим услугам.

– Право, нет нужды, – сказал Бестужев, про себя раздраженный легкой приторностью этой сцены, напоминавшей незабвенные беседы господ Чичикова и Манилова. – Деньги в моем распоряжении и правда солидные. Аркадий Михайлович, по-моему, теперь самое время поговорить о деле, коли мы покончили со всем житейски м…

Гартунг аккуратнейшим образом притушил окурок сигары в небольшой медной пепельнице в виде вогнутого кленового листа.

– Да, разумеется, – сказал он. – В делах наших, увы, нет ничего срочного, требовавшего бы немедленного обсуждения, потому я и позволил себе отвлекаться на житейские мелочи. Итак, Алексей Воинович… Я, кажется, знаю, зачем Гравашолю аппарат Штепанека. Я до сих пор не имею стопроцентной уверенности, у меня нет конкретных агентурных донесений, которые прямо сообщали бы, что Гравашоль именно этим намерен заняться, но, если проанализировать все, что нам известно, сделать логические выводы и отсечь все несообразное… Через неделю во Францию должен прибыть высокий гость…

Он взял со стола французский иллюстрированный журнал и молча показал Бестужеву первую страницу, украшенную фотопортретом величественного мужчины средних лет с безупречными усами, чья грудь была украшена таким количеством высших орденов нескольких европейских держав, какое свойственно только коронованным особам.

– Ах, вот как… – сказал Бестужев сквозь зубы. – Даже так?

– Я прилежно изучил все, что нам – и нашим французским амфитрионам – известно о Гравашоле, – сказал Гартунг. – Достоверно известно, что он с давних пор согласно анархической доктрине прямо-таки мечтал совершить покушение на какое-нибудь особо высокопоставленное лицо. Президент Французской республики, – Гартунг неподражаемо улыбнулся, – его отчего-то не интересует. Нисколечко…

Бестужев тоже позволил себе усмехнуться:

– Да, если быть чуточку циником, то французский президент – мишень, прямо скажем, второсортная для такого матерого волка, как Гравашоль…

Улыбаясь одними глазами, Гартунг кивнул:

– Уж если быть циниками, которых к тому же сейчас не слышит ни одна живая душа, – мишень не то что второсортная, а, пожалуй что, и вовсе десятого сорта… Его величество, – он показал глазами на журнал, – дело другое. Его страна, конечно, не входит в ограниченное число великих держав, но все же, согласитесь, следует сразу за ними в некоей неписаной табели о рангах. Вот именно. Если принять извращенную логику террористов, король – достойная мишень для столь самовлюбленного деятеля подполья, как Гравашоль. По моим сведениям, он поддерживает самые тесные отношения с представителями некоторых самых крайних анархических течений в стране его величества, и вот уже две недели как наши агенты – и там, и здесь – отмечают значительное оживление контактов и связей меж этими господами по обе стороны границы.

– Визит будет официальным? – спросил Бестужев.

– В том-то и беда, Алексей Воинович, в том-то и беда… Сугубо официальный визит, обе стороны намерены провести серьезнейшие переговоры… по слухам, – он вновь неподражаемо улыбнулся, – касаемо более согласованной и более жесткой политики по отношению к Германской империи. Сугубо официальный визит. Вам нужно объяснять, в чем с нашей точки зрения скверная сторона подобной поездки?

– Нет нужды, – сказал Бестужев. – Коли уж визит официальный, его величество прямо-таки обязан будет жить в точно определенных резиденциях, посещать точно определенные здания, даже поездки по городу, то есть их маршруты, порой носят характер обязательности…

– И это самое уязвимое место, – кивнул Гартунг. – Я рискнул сделать предположение, что аппарат Штепанека Гравашолю понадобился именно затем, чтобы устроить наблюдение за… я пока что не знаю, за каким именно местом, но, безусловно, одним из тех, где его величество будет находиться достаточно долго, чтобы можно было спланировать покушение. Меры безопасности во время таких визитов вам тоже наверняка известны. В этом случае телеспектроскоп имеет громадное преимущество перед биноклем или подзорной трубой – на лиц, ведущих наблюдение с помощью таких оптических устройств, полиция обратит особое внимание… а вот телеспектроскоп можно, как явствует из вашего же подробного отчета, замаскировать так, что самая бдительная и опытная охрана его не заметит – а вот анархисты наблюдения смогут вести круглыми, сутками фигурально выражаясь, конечно, я помню, что в темноте аппарат бессилен так же, как и человеческий глаз… Разумеется, это не более чем моя догадка, но в ней, смею думать, есть резон…

– Да, безусловно, – медленно сказал Бестужев. – Другой надобности у Гравашоля просто-напросто быть не может. Все складывается, как кусочки китайской головоломки. Визит венценосной особы, вожак анархистов, одержимый идеей обессмертить себя на их уродливый манер, и вдобавок – телеспектроскоп… Нужно сориентировать французов на эту возможность…

– Вы полагаете, я до сих пор этого не сделал? – усмехнулся Гартунг без тени обиды. – Ну разумеется… И тем не менее, даже располагая моими данными, полиция ненамного продвинется вперед. Не существует физической возможности выявить все закрытые окна на возможном пути следования короля… или, скорее уж, в окрестностях его резиденции… за которыми может располагаться телеспектроскоп. Нужно ловить. Нужно их взять.

– Что вы предприняли?

– Вся агентура, коей я располагаю, поднята на ноги, – сказал Гартунг. – Равно как и вся агентура, какой располагают французы, в первую очередь бригада по розыску анархистов. Разумеется, самым надежным и действенным было бы послать на пограничную станцию роту жандармов, блокировать поезд, едва он пересечет границу, оцепить так, чтобы мышь не проскочила, устроить тщательнейший обыск во всех вагонах, на всех грузовых платформах, задержать всех подозрительных, кто только покажется хотя бы отдаленно похожим на изменившего внешность Гравашоля. Да, безусловно, это было бы самое лучшее. Но реальность, увы, нам этого не позволит. Подобная акция, согласитесь, была бы невозможна и в России, даже будь властям предержащим прекрасно известна наша информация… Верно?

– Да, пожалуй, – кивнул Бестужев. – Есть неписаные правила… На подобное пошли бы разве что в случае военных действий…

– Вот то-то и оно, – печально развел руками Гартунг. – Во Франции подобная эскапада тем более невозможна – то есть наши местные коллеги на нее пошли бы без малейших моральных препон, с превеликой охотой – но это потребует санкции властей, а власти никогда на такое не согласятся, моментально вспомнят о реакции общественного мнения, газетчиках, запросах в парламенте и прочих неудобствах, с коими вы великолепно знакомы из собственной практики… В особенности здешние власти – временные, выборные, трясущиеся за свои кресла, способные опрокинуться в результате газетной шумихи или парламентской бури в стакане воды… Ох уж эти французишки с их либерализмом! А впрочем, как я уже говорил, власти российские тоже не решились бы на столь решительную акцию…

– И что же, ничего нельзя сделать?

– Ну отчего же, – сказал Гартунг. – Мы проведем подобную акцию не на границе, а в Париже, только и всего. Будет гораздо меньше огласки. Поезд прибывает на вокзал затемно, ответственный будет не верховная власть страны, а парижский префект… а он человек решительный, понимает всю серьезность ситуации, и что немаловажно, сумеет предъявить «общественности» какую-нибудь убедительную сказочку, которую «общественность» проглотит без сопротивления. И никакой шумихи, полагаю, не будет. Поезд будет направлен на дальние пути, без всяких посторонних глаз оцеплен и обыскан…

– Гравашоль – хитрая лиса, – сказал Бестужев. – Он может сойти со своей шайкой – и с пленником – не доезжая до Парижа…

– Это предусмотрено, – тут же ответил Гартунг. – На пограничной станции в поезд подсядут несколько агентов бригады по розыску террористов и все время, пока состав идет по Франции, будут начеку. О результатах своих наблюдений они регулярно станут сообщать по телеграфу. Полиция в районах, примыкающих к железной дороге, поднята на ноги… Вы что-то хотите сказать?

– Нам в первую очередь нужен даже не Гравашоль, – сказал Бестужев. – Черт с ним, в конце-то концов, это исключительно французская головная боль. Пусть выскользнет Гравашоль и вся его шайка, сколько их ни есть… Нам необходим аппарат… И даже больше, чем аппарат, нам необходим Штепанек, потому что аппарат без Штепанека не стоит и ломаного гроша, меня в этом давно уже убедили… господа научные консультанты. Если будет перестрелка… Достаточно одной шальной пули…

– Не волнуйтесь, – мягко сказал Гартунг. – Я давно уже уяснил щекотливость ситуации… и прекрасно понимаю, что именно необходимо нам. Один бог ведает, чего мне это стоило, но я убедил французов. Если Гравашоль с сообщниками и впрямь сойдет с поезда, не доезжая до Парижа, и их опознают, ни малейших попыток их задержать предпринято не будет. Только самое квалифицированное наблюдение и не более того. В поезде будут не одни только французские агенты, но и лично мои, способные проконтролировать, как развернутся события при неожиданном повороте… Более того, если вскоре после пересечения границы Гравашоля определят, в поезд будут подсаживаться новые агенты. Я пытался предусмотреть все, что в человеческих силах – насколько это возможно. Или вы полагаете, что я что-то упустил?

Он произнес это ничуть не язвительно, наоборот, добродушнейшим образом. Он был так доброжелателен, предупредителен и преисполнен всей серьезности задачи, что даже неловко становилось сомневаться в его компетентности, не говоря уж о том, чтобы возражать, высказывать свои соображения, дополнять чем-то скороспелым своим. «Невероятного обаяния человек, – сердито подумал Бестужев, – поневоле поддаешься чарам этого мягкого, обволакивающего голоса, откровенного взгляда, ярко продемонстрированной готовности из кожи вон вывернуться… Вот именно, глаза. У Гартунга глаза абсолютно не выдают в нем профессионала тайной полиции – а это, будем справедливы, далеко не всем в нашем ремесле удается, иногда выдают именно что глаз а».