Текст книги "Тайга и зона"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9
Шмон по-пармски

25 июля 200* года, 22:47.

Нинка родилась в Парме, в традиционной для поселка семье: мать – из путевых обходчиц, отец – бывший заключенный здешнего лагеря. Мать умерла четыре года назад. Отец четырнадцать лет назад отправился на очередную отсидку, и, освободившись, в Парму почему-то не вернулся, подался неизвестно куда и вестей от него не приходило.

Два раза Нина покидала поселок, и оба раза это плохо для нее заканчивалось. Чем именно заканчивалось, она не уточняла, ускользала от прямых вопросов, но из ее обмолвок следовало, что оба раза она только чудом жива осталась.

Во время второго ее возвращения где-то на глухой, заплеванной железнодорожной станции Нине повстречалась некая старуха-азиатка, которая сама подошла, взяла за руку, заговорила… Долго говорила, о многом спрашивала та старуха, а Нине запомнилось лишь одно. «Третий раз, девка, из дому не ходи, – сказала та гадалка, – совсем худо станется. Не люба ты чужой земле».

И это пророчество напугало Нину нешуточно. Она, женщина, рожденная и выросшая посреди тайги, не могла несерьезно относиться к словам избранных людей.

– Ну если у нас пошел столь откровенный разговор… Тогда ответь, зачем ты про это все заговорила? Про Топтунова, про его дочь?

– Ты еще не понял? Я ж тебе только добра желаю. У тебя здесь нет больше никого, кому ты мог бы верить, как мне. Мне от тебя нужен только ты, понимаешь? Я хочу, чтобы между нами не было неясностей. Я хочу, чтобы ты не врал мне. И главное, чего я хочу, чтобы ты не стал бы меня избегать из-за этой молоденькой… девочки. Да трахни ты эту овцу, пожалуйста. Не жалко. Только возвращайся. Нам ведь хорошо вместе… Ведь тебе со мной хорошо?

– Хорошо, – сказал Карташ и в общем-то не соврал.

– А если хорошо, то чего ты ждешь?

Она откинула одеяло.

– Иди ко мне.

Желание проснулось без труда, стоило ему провести взглядом по упругой груди с напрягшимися сосками, по плоскому животу, по черному курчавому треугольнику, по стройным ногам. Он пододвинулся к ней. Принялся целовать шею, плечи, грудь. Нина застонала, вцепилась ему ногтями в плечи, зашептала что-то бессвязное.

Почувствовав, что она готова принять его, он вторгся во влажную теплоту. Она тесно прильнула к нему, подхватила заданный ритм. Ее стоны чередовались с громкими вздохами, со вскриками, с возгласами, иногда невнятными, иногда и непристойными, что заводило Карташа еще больше. Их дыхания замысловато переплетались, как и их обнаженные тела…

…Автомобильный гудок выдернул его из сладкой полудремы. По потолку шарахнул спаренный луч фар, за окном зарычал мотор. «Вахтовка», – по звуку определил Алексей. Глянул на часы: ноль шестнадцать. И пулей вылетел из теплой постельки: он ждал сигнала. Нина сонно потянулась к нему, Карташ чмокнул ее в теплые губы. Сказал:

– Извини, малыш. Я предупреждал: служба…

– Ненавижу твою службу, – пробормотала она. – Сегодня не возвращайся.

Карташ даже на секунду замешкался, надевая рубашку.

– Это почему еще?

– А не хочу тебя неволить. Потом приходи. Когда сможешь…

– Приду.

«Вахтовка» – дряхлый пазик, который завозил-увозил обитающих в Парме офицеров на зону-с-зоны, нетерпеливо фырчал у крыльца.

– Долго спишь, едреныть! – крикнул из открытых дверец краснощекий капитан Фурцев. – Опаздываем из-за тебя! Внеплановый осмотр места содержания, быстро в машину!

– Без тебя знаю, – буркнул под нос Карташ, на бегу надевая кобуру.

Влетел в полупустую «вахтовку», плюхнулся на свободное место. Пазик тут же взял с места в карьер, прорезал темноту светом фар, вылетел на тракт. Фурцев продолжал истово драть глотку, как перед генералом, как будто никто и без него этого не знал:

– Распределиться по баракам! Особое внимание уделять тумбочкам и местам общественного пользования! Искать тайники и захоронки! Все подозрительные и запрещенные предметы подлежат изъятию!..

Карташ заспанно огляделся – семь офицеров, ну да, по штуке на барак как раз и получается. Солдатиков в казарме наверняка уже распинывают, выгоняют на плац. Минут через двадцать, не больше, начнется…

– Па-адъем!!!

Распахнув дверь, в барак шагнул прапорщик Богомазов. Из-за его спины в помещение, бренча автоматными пряжками, ворвались срочники. Чья-то рука хлопнула по выключателю, и вспыхнули лампы под потолком.

– Встать возле коек! – надрывался Богомазов. – Каждый у своей!

Жмурясь с просыпу, бурча под нос матерные проклятия, заключенные сползали с коек, шлепали босыми пятками об пол, выбирались в проход между рядами двухъярусных нар. Стоя напяливали на себя робы. Рты раздирала зевота, глаза слипались, и некоторые совали руки в рукава и ноги в штанины вслепую, наощупь.

– Всем оставаться на местах, кому сказал, падлы! Кто шевельнется – карцер! Шевелиться будете по моему приказу!

Старший лейтенант Алексей остался возле дверей барака. Прислонившись к косяку, издали наблюдал за мероприятием под названием обыск.

– Эй, начальник, что за кипеж? – донесся из дальнего угла чей-то хриплый басок.

– Кто тут вякает?! – от переполняющей его злобы Богомазов дал петуха, и собственный ляпсус довел прапорщика до белого каления. – Молчать, суки!!! Сгною в ШИЗО! Встать смирно! Руки по швам! Кто дернется – попытка нападения, открываю огонь!

Прапору срочно требовалось выместить на ком-то или на чем-то злость за недосып, и он, схватив первую подвернувшуюся тумбочку, выволок ее в проход, где перевернул дверцей вниз. Из тумбочки на пол посыпались предметы нехитрого зэковского обихода: мыло, металлическая кружка, одноразовые станки, конфеты-«подушечки», носки, какое-то вязаное изделие в полиэтиленом пакете, растрепанные книги. Пестрой бабочкой на крашеные «грунтовкой» доски спланировал журнал и лег кверху названием «Фор Мен Онли», под которым изображающая бурный оргазм блондинка сжимала ладонями увесистые груди. На печатное изделие коршуном набросился Богомазов. Он поднял журнал и затряс им, словно жандарм из советских фильмов про революционеров, откопавший в доме подпольщика большевистскую газету «Искра». Только вместо лозунгов к свержению самодержавия в руках российского прапорщика внутренних войск трепыхались женские задницы и груди.

– Порнографию держим, да! Запрещенную законами! Бордели устраиваем! – И он рявкнул, пнув пустую тумбочку ногой. – Чья?!

– Моя, начальник, – произнес, переминавшийся с ноги на ногу, невысокий плотный мужик лет сорока.

– Чья?! – взревел прапор.

– Орлов Дмитрий Владимирович, статья сто седьмая, прим. один, – покорно забубнил заключенный.

Богомазов, как чеку из гранаты, выдернул из нагрудного кармана блокнот, пластмассовой ручкой с изгрызенным колпачком быстро занес в него данные нарушителя.

– Будет тебе изолятор, приятель. Марш на выход. Ждать на построении.

Заключенный Орлов потопал к выходу из барака. Богомазов блокнот в карман не убрал, сжав его в кулаке, двинулся по проходу сквозь строй ненавидящих взглядов.

– А ну сдать все неположенное! Кто сдаст добровольно – получает амнуху от наказаний. Считаю до пяти, сволочи. Кто не сдаст – виноват сам. Останется без свиданок. Лишение передач. За особо злостные нарушения – ШИЗО. Все. Пять прошло.

Богомазов обернулся к хвостом следующему за ним сержанту.

– Чего ждешь, Минаков?

Сержант из оперов, деревенского вида паренек, веснушчатый, с оттопыренными ушами, в ответ пожал плечами.

– Вперед! – толчком в плечо вывел его из нерешительности Богомазов. – Все осмотреть. Каждый сантиметр. Каждую заначку вынуть. Простучать полы. Прощупать постели.

Сержант, которому, похоже, как лошади, чтобы сдвинуться с места, требовалось получить плетью по боку, рванулся тормошить подчиненных, распределять их по бараку, ставить задачи. И начался тотальный, старательный шмон. Солдаты сваливали на пол постели, матрасы и подушки, переворачивали тумбочки, простукивали пол на предмет тайничков… в общем, занимались своим делом. Карташ стоял в дверях и с ленцой наблюдал за приевшейся за годы суетой. Суета, судя по всему, приелась и заключенным, вот только виду они не подавали. Богомазов, постукивая блокнотом по ладони, расхаживал по проходу, в который солдаты вываливали содержимое тумбочек. Двое срочников расстелили простыню, на которую бросали вещи, признаваемые Богомазовым как неположенные.

– Кипятильник, вашу мать! Спалить нас задумали, чифирщики долбаные! А это что такое? Никак вилки! Ресторан открываем? Чтоб было чем пырять? Не положено! Положено ложки. А это что? Подтяжки. Вешаться на них удумали? Не положено. Ишь, франты нашлись!

Карташ, разминая пальцами сигарету, наблюдал за действиями подчиненных. Мимо него к выходу из барака топали заключенные, чьи постели и тумбочки уже прошли досмотр, топали в одной колонне, и деловые, и мужики, и блатные. Аки волки с агнцами на водопой… Протопал и Таксист Гриневский, глядючи исключительно в пол. На выходе их обыскивали двое солдат, после чего выпускали из барака, чтобы те на освещенном прожекторами плацу дожидались, сколько потребуется, когда выйдет к ним начальство и объявит результаты проведенного обыска. То есть выйдет к ним начальство и расскажет, кому выпал карцер, кому – месяц без свиданок и так далее.

До Карташа доносились глухие зэковские бормотания под нос на тему: «ну, суки, дождетесь», «беспредел полный», «вертухаи оборзели в корягу, попомните еще».

Так, стоп! Что-то такое мелькнуло в воздухе и, Богомазовым незамеченное, опустилось в кучу сваленного барахла. Сам не зная почему, Алексей дернулся было вперед, но одумался и притормозил. Потом разберемся. Но издали похоже на росписьдля «пульки»…

– Бутылка из-под портвейна! Под чьей койкой? – тем временем свирепствовал в проходе Богомазов, похоже, получавший от своей роли истинное удовольствие. – Ага, Звягин! Ну, Звягин, ты у меня насидишься в карцере! Карты, оч-чень интересно. Кто не в курсе, что азартные игры запрещены?! Можно играть в домино, в крестики-нолики в специально отведенных для того уголках. Можно играть в города! Звягин, ну-ка назови мне город на букву «хе»?

Барак все более напоминал дом врага народа после обыска, учиненного органами НКВД. Проход был завален тряпьем, бумагами, какими-то объедками, посудой…

– Здесь закончили, – подошел к Карташу разгоряченный, красный, как после бани, Богомазов. – Строить заключенных?

Карташ кивнул:

– Идите. Я вас догоню.

Богомазов не удивился, не до того ему было сейчас, он стремился к продолжению банкета, в котором был главным действующим лицом. Его еще и устраивало, что какое-то время над ним не будет командира – не надо опасаться внезапной команды «отставить».

Оставшись один в разворошенном бараке, Карташ двинулся по проходу, невольно наступая на разбросанные вещи. Под подошвами шуршала бумага, перекатывались пуговицы, что-то громко хрустнуло. Наклонился над замеченной «росписью для пульки», поднял, развернул.

Никакая это была не «роспись».

Это явно был план.

Вот только…

Вот только с подобными планами Алексею Карташу сталкиваться еще не приходилось – даже если учесть, что этот был нарисован вручную, химическим карандашом, на серой оберточной бумаге. Весьма тщательно. Впрочем, последнее еще ни о чем не говорило – по большому счету, зэки ко всем своим поделкам подходят вдумчиво, изобретательно, не терпя суеты и с прилежанием, достойным лучшего применения, – начиная от игральных карт и «сувениров» на продажу, вроде блокнотиков и статуэток, и заканчивая наборными рукоятями для ножей… И все же, все же, все же…

Закусив губу, Алексей огляделся. Впустую. Не понять, откуда сей план вывалился, из чьей тумбочки или кровати. Скотина Богомазов, тщательнее надо, тщательнее…

Изображение было удручающе простым, как метеокарта, но насквозь непонятным. Несколько заштрихованных пятен и вкривь и вкось вписанных друг в друга эллипсов с таинственными пометками от руки – типа «абс. отм-ка 49.05», «распк – 10.26», «ВП», «контр, т.» и все такое прочее, кривая жирная линия, берущая начало возле безымянного крестика в кружочке, скрупулезно пересекающая всю карту по диагонали от одной отметки до другой и оканчивающаяся аккуратненькой стрелкой на точке «пер. п-т».

Сии криптограммы, все в общем и последнюю в частности, расшифровывать можно было как угодно – от «перманентный простатит» до, пардон, «пердящий педераст»… А на самом деле это, конечно, означало что-то другое.

Так и не поняв – что, он пожал плечами и двинулся на выход, где, подгоняемые воплями «сундуков», строились мрачные зэки: нужно еще было принять рапорты и составить рапорт самому.

Так что утром Карташ до дома так и не добрался. Рассмотреть находку поподробнее, покумекать над ней как следует, в тишине и покое, хотелось смертельно, но он оттягивал удовольствие – как опытный любовник не спешит наброситься на объект вожделения, а приступает к делу обстоятельно, неторопливо, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым миллиметром постепенно обнажаемого тела, сдерживаясь, останавливая себя, притормаживая – чтобы потом в полной мере ощутить хлынувший через край восторг плоти. Так и Алексей. Бережно сложив непонятную карту вчетверо, он спрятал ее в самолично нашитый кармашек на внутренней стороне формы, застегнул на пуговичку и после подписания всех дурацких бумажек скучающей походкой отправился в дежурку при хоззоне. Где с чувством выполненного перед Родиной долга возлег на кушетку, решительно выгнал поганой метлой из головы все, абсолютно все мысли и постарался вздремнуть. Чувствовал, что голова ему понадобится свежая, отдохнувшая от трудов праведных.

Вздремнуть, как ни удивительно, получилось. Сквозь сон он слышал, как по дежурке бродили какие-то люди, звякали какой-посудой, о чем-то переговаривались шепотом, дабы не тревожить сон товарища. Карта приятно грела ему грудь сквозь рубаху. Что делать дальше, он примерно себе представлял. Не подозревая, что человек предполагает, а вот Бог…

Практически у каждого офицера на зоне имеются свои люди из контингента – агенты и сексоты, а проще говоря, стукачи. На оперчасть надежда есть не всегда, да и не любят опера делиться своими секретами с простыми надзирателями, а уж про заключенных-активистов из службы внутреннего порядка и речи нет: они сами ни фига не знают. Вот и приходится крутиться, вербовать, шантажировать и подкупать – должен же боец знать, что происходит на вверенном ему участке невидимого фронта – когда с воли придет новая партийка наркоты и с кем, за что в четвертом бараке опустили тишайшего домушника Шварчика и о чем после отбоя шептался зэка Пупок с конвоиром Пупкиным.

Лупня Карташ агентнул с полгодика тому – узнал случайно, что тот срочную сам служил в ВВ, и пригрозил донести сию информацию до угловых. Почему тюремное радио, не хуже совинформбюро сообщающее по этапу обо всех заключенных, на этот раз не сработало, Карташ не ведал. Хотя вполне могло статься, что угловые прекрасно знали о темном прошлом Лупня, но решили парня пощадить – в самом деле, не будешь же наказывать всякого, кого по молодости лет посылали исполнять священный долг перед родиной во внутренние войска, этак население страны может резко подсократиться… Как бы то ни было, Лупень согласился с неопровержимыми Карташовскими доводами и стал трудолюбиво стучать, благо имел уже четвертую ходку, и все по нехилым статьям, а посему имел и доступ к, так сказать, закрытой информации, при всем при том оставаясь полосатиком – то бишь рецидивистом-одиночкой, воровской закон свято не блюдущим, но и супротив блатных не лезущим. И у Алексея было стойкое подозрение, что зэчок застучал бы, что твой «зингер», и без нажима со стороны старлея. Просто так. По складу натуры.

Лупня Карташ отыскал в зоновском пищеблоке – облаченный в некогда белый, а нынче серо-коричневый халат, тот деловито хлеборезствовал, беззаботно напевая под нос что-то попсовое, то ли из «Стрелок», то ли из «Белок». Будто и не было ночью никакого шмона. Хотя к подобным акциям уголовнички уже привыкли, как к неизбежным неприятностям – типа зимних холодов или летнего зноя. Ну, пошмонали, ну наказали, жизнь-то продолжается… Алексей огляделся, удостоверился, что они одни-одинешеньки, сел на краешек стола, отодвинув кастрюлю с картофельными очистками.

– Здоров, начальник, – не поднимая головы буркнул Лупень.

– И тебе не хворать. Какие новости?

На вид ему было лет шестьдесят – высохший, с сильно впалыми щеками, седой как лунь… хотя по документам шел ему всего-то тридцать осьмой годочек.

– Тишина в окопах, – сказал Лупень. – Как затихарились все…

– После шмона или вообще?

– Вообще.

– Готовят что-нибудь? – насторожился Алексей, живо вспомнив слухи о готовящейся войне авторитетов.

– Как не готовить, – беззаботно сказал Лупень. – Третьего дня на зону бухло привезли, двенадцать ящиков, етить его в дрын. Пугач проставляться собирается, по поводу примирения с Баркасом.

Алексей тихонько присвистнул. Нет, ясное дело, что знающий и влиятельный человек может в лагерь принести что угодно, и баллистическую ракету включительно, никто ничего не заметит – или, по крайней мере, сделает вид, что не заметил, залепив глазенки долларовыми купюрами… Однако ж двенадцать ящиков водки – это, извините, перебор. Даже для Пугача. Вот, оказывается, из-за чего Топтунов шмон затеял, тоже наверняка будучи в курсе, – из-за припрятанной выпивки! И, естественно, черта лысого нашел – иначе так тихо не было бы на зоне…

– И на когда сей праздник назначен? – спросил Карташ.

Лупень пожал плечами.

– Говорят, деньков через пять…

«Значит, будем пресекать, – с некоторой тоской подумал Карташ. – Раз не нашли во время шмона – будем брать тепленькими. Опять не высплюсь ни хрена…»

– И где ее, родимую, схоронили? – на всякий случай спросил он. Просто так.

И получил насквозь ожидаемый ответ:

– Вотужчего не знаю, начальник, того не знаю. Не я ховал.

В принципе, все правильно: Лупень и на самом деле мог не знать, где блатные спрятали водку, благо от отсутствия смекалки уголовнички никогда не страдали… а мог и слукавить. Тоже правильно: если паханы пронюхают, что он растрезвонил насчет захоронки, то перо словит стопудово…

– Погоди-ка, – вдруг сообразил Алексей, – ты что сказал? Примирение? Пугач идет на мировую с Баркасом?!

– Как сказал, таки есть. – «Тук, тук», – ритмично стучал длинный нож по доске, кромсая хлеб. – Сам Пугач и объявил. Дескать, дряхлый я уже стал, етить меня в дрын, пора молодым дорогу уступать… Вот ты, мол, Баркасушка, и повластвуй.

Алексей озадаченно почесал затылок. Чтобы угловой из раньших, настоящих воров – и вдруг сам, по собственной воле, уступил место какому-то «некоронованному» по всем правилам юнцу-беспредельщику? Ерунда. Так не бывает. Или в самом деле Пугач постарел?.. Тогда какого ж хрена он приперся на зону?

Загадки, что называется, косяками…

Он залез в потайной кармашек, вытащил находку, развернул.

– Это что такое, знаешь?

Лупень глянул одним глазом. Сказал бесстрастно:

– Что, что… Карта полетная.

– Какая карта?..

– Полетная – «какая», етить ее дрыном. Для летчиков. Которые, то есть, самолеты водят. Ну, понятно, не «боинги», атак, спортивные какие-нибудь «кукурузники». Или вертолеты. Типа, ежели радио гикнется, автопилот ласты склеит, так летуны по такой карте до дома доползут, етить их…

Час от часу нелегче. Полетная карта – в зоне? Какого, спрашивается, рожна? Побег готовят?! В голове возникла потрясающая в своей бредовости картинка: над лагерем зависает «Ми-8», и заключенные один за другим, безмолвной цепочкой забираются по веревочной лестнице внутрь. Причем ночью. Причем все происходит совершенно бесшумно, потому как на сопла установлены глушители, а лопасти обмотаны тряпицами, дабы не молотили по воздуху…

– Аты откуда знаешь, что полетная? – недоуменно спросил он, разглядывая карту и так, и эдак. – Ты ж, вроде, на земле служил…

– Дык дружок у меня был, Ильюшка Кучин. Мы с ним два года кирзу под Нижневартовском топтали, ты ж в курсах. Хоть и в разных частях. Он мне брата роднее стал, потому как от верного звездеца спас, когда князь с зоны драпанул с уголками – они ж, суки, меня заложником прихватили…

Лупень отложил нож, достал пачку «беломора», похлопал себя по карманам в поисках спичек, не торопясь и немного рисуясь, принялся раскуривать. Видно было, что он рад отвлечься и поговорить.

– А Ильюшка, земеля, как раз на «вертушке» служил. Он «вертушку»-то и поднял, догнал. Ну, одного урку сразу шлепнули, намекнули князю, что разговор пойдет серьезный, а потом старлей наш, вот как ты, только дурак дураком, он возьми да и распорядись в матюгальник: мол, отпускайте, пидеры, заложников, бросайте захваченное оружие – и строиться! И чтоб руки в гору, а на мордах чистосердечное раскаяние. А князь – ни хрена! Матерый волчина, кулачище с помойное ведро. Он что с зоны драпанул-то, а? Ему ж вышак светил, он у себя в бараке хмыря одного борзого примочил, из деловых, а у хмыря родня вона где, – заскорузлый Лупенев палец ткнул вверх, – такую вонь подняла, у прокурора ажно в ноздрях защипало. Ну, а князю на тот свет торопиться не резон, он и дал деру. Да еще три «калаша» у нас, салабонов, отнял…

Лупень раскурил-таки «беломорину» и продолжал неторопливо, на Карташа уже не обращая ровным счетом никакого внимания. Будто сам с собой разговаривал:

– Дождался наш летеха очереди прямо по машине, обгадился слегка по мудильству-то по своему и командует: «Огонь на поражение!» А Кучин ему: «Да вы что, товарищ старший лейтенант, с дров упали?! Там же наших трое, вон, Лупнев, мой земляк-корефан, им сам князь прикрывается! Западло стрелять, разрешите десантироваться и взять на себя переговоры!» А старшой ему: «Говна-пирога, а не переговоры! Отставить звездеж! Ефрейтор Семенцов, выполняйте боевую задачу!» Тут ефрейтор Семенцов поворачивается к своему пулемету, да чего-то у него там не ладится, то ли патрон перекосодрючило, то ли гашетку заклинило, а отделение глядит на такое чмушество и ни мычит, ни телится. А с земли – прицельно одиночными, два прямых попадания, самому товарищу старшему лейтенанту бочок оцарапало. Тут он вконец расстраивается и прикладывает подметку к попе ефрейтора Семенцова, и ефрейтор Семенцов целуется с любимым пулеметом – да так крепко, что два зуба вдрызг. И тогда мой земеля, даром что полгодика всего до дембеля, бросает управление к известной маме, разворачивается и – хрясь лейтенанту в торец! Ну, непосредственное начальство впиливается ентим торцом в переборку, солдаты, етить их дрыном, шалеют от такой борзоты и лапают свои «калаши», зэки лупят по «вертушке», отделение орет, Ильюша Кучин рвется добить падлу летеху, штурман хватается за рукоять, вертолет чуть рылом в вечную мерзлоту не хрястается… Короче, не боевая операция, а выступление воздушных акробатов по многочисленным заявкам трудящихся масс…

Лупень выдержал долгую паузу, как прямо-таки заправский рассказчик. Выдохнул сизый дымок. Стряхнул хлебные крошки с халата. Карташ помалкивал – ну, хочется Лупню поговорить, задолбало хлеборезкой махать, так отчего ж поговорить не дать?..

– Короче, вырубил Ильюша товарища старшего лейтенанта, сам «макаровым» загнал солдафонов в хвост и «вертушку» посадил в версте от зэков. Опосля чего, куртень скинув, с двумя надежными дембелями пошел к князю и говорит: вы нам – заложников, мы вам – всю жратву и личное оружие, что у нас есть. А еще – обмундирование, окромя, конечно, исподнего. Зэки потребовали еще и «вертуху», Кучин им соврал, что пилота ранило, мол, потому и сели. Князь, ясное дело, не поверил. И что ты думаешь? Привел Кучин одного лба к «вертухе», а там лежит лейтенант в отрубе и кровавых бинтах, в элтэошке на меху да в белом шлемаке. А на Кучине – пэша с офицерскими погонами, а солдатики, сучары, сидят по кустам и тихо млеют: это ж надо, какой-то летун, даром что срочник, ими командует! Но не рыпаются, потому как уже самим интересно, что из всего этого вылупится.

И хлеборез снова примолк.

– И что же, – подтолкнул Алексей процесс, – из этого вылупилось?

– А все путем, – криво усмехнулся Лупень. – Деваться князю было некуда, лучше, как говорится, синица в руке, чем «вертуха» в небе. Отдали ему за нас, трех бритых салабонов, все стволы, окромя двух «Макаровых» и станкача, отдали сухпаи и форму, позволили отойти верст на пять… а потом Кучин со штурманом подняли «вертуху», загнали урок на голую болотину, и ефрейтор Семенцов с дембелями, в одних трусах и майках, за милую душу перешлепали сверху всю кодлу. За что поимели десятидневный отпуск. А мудиле старлею дали четвертую звезду и перевели его служить в дыру такую гребаную, где скорей не зэки от тебя, а ты от них убегишь, ежели не захочешь дожидаться, показаловяти опустят…

Он затушил хабарик в пустой консервной банке и вновь взялся за нож.

– Ну?

– Ну и все. Так мы с ним, начальник, и побратались. С Кучиным Ильюшкой, то бишь.

– А карта-то тут причем? – напомнил Карташ.

– Причем, причем… Так я ж про то и толкую, етить меня дрыном! Кучин-то аккурат по такой вот, родненькой, и летел за нами. От руки нарисовал ему штурман, по памяти, потому как типографские карты в штабе были заперты по причине побега и возможного бунта, а рацией командиры пользоваться напрочь запретили – потому как побег, опять же… Туточки, вона, ориентиры всяки-разны изображены, сопки там, высотки, речки, кряжи – чтоб, значит, привязаться к местности с воздуха и с путя не сбиться… Вишь, «абсолютная отметка», «контрольная точка», етить их дрыном. Все как там, точно тебе говорю.

– Понятно… А кто рисовал, знаешь? Чья она?

Лупень пожал плечами.

– Много хочешь от меня, начальник, уж извиняй. У тебя карта, не у меня, так что тебе виднее…

– Поня-атно… – повторил Алексей.

Хотя, если честно, ни фига ему не было понятно. Но заворот сюжета получался крутой. В лучших традициях, так сказать. Труп, таинственная карта, загадочный объект посреди тайги…