Текст книги "Каникулы в Чернолесье"

Автор книги: Александр Егоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Карл выглядел недовольным, но послушался. Тяжело переместился на подоконник, оглянулся и вылетел прочь.

Дед возвратился к столу. Я отлепился от дверного косяка и сел напротив.

– Ты все слышал, – сказал он.

Я кивнул.

– Я не смогу отвезти тебя в город, – сказал дед. – Как ты понимаешь, я под подпиской о невыезде.

Я промолчал.

– Ты уедешь сам? Могу подбросить до станции.

Я никогда не думал, что у меня могут выступить слезы на глазах. Но они появились. Одна или две даже скатились на стол.

– Почему так? – спросил я. – Почему… все так происходит?

Дед с шумом отодвинул деревянный стул. Обошел стол. Встал сзади и положил обе руки мне на плечи.

– Здесь становится слишком опасно, – сказал он.

– Но я не боюсь, – сказал я, неубедительно всхлипнув.

– Тебе было мало вот этого? – он прикоснулся пальцами к зажившей ране на моей шее. – Тебе мало сегодняшней истории? Ведь это был сигнал. Сигнал и тебе, и мне. Они перешли в наступление, Сергей.

– Они, – повторил я сквозь зубы. – Да кто – они, дед? Кто такие мы? И кто я?

Дед растрепал мои волосы. И на пару секунд положил руку мне на затылок.

– У тебя две макушки, – сказал он. – Как у твоего отца. Раньше это считалось хорошей приметой. Только мало кому принесло удачу. В том числе и твоему отцу.

– Я ничего про него не знаю. Ты вообще никогда мне ни о чем не рассказывал.

– Ты был не готов. Ты и сейчас не готов. Но откладывать наш разговор уже поздно. Очень скоро могу оказаться не готов уже я. Сегодня я понял, что это может случиться когда угодно.

– Ты боишься?

Дед не ответил, только усмехнулся. Вернулся на свое место. Я смотрел ему в глаза, сжимал зубы и больше всего боялся снова расплакаться. Я только сейчас заметил, как он постарел. И я только сейчас понял, что если его не станет, то у меня вообще никого не останется в этом мире.

Разве что Вик. Но он… тоже пропал.

– Расскажи, кто мы такие? – повторил я упрямо. – Почему эти чудеса происходят именно с нами? Что с нами не так? И еще… – Тут я не все-таки удержался и шмыгнул носом. – Ты ведь не прогонишь меня в город?

– Только не надо скулить, зубастик, – сказал дед. – Будешь ныть – точно отвезу на станцию. А пока сиди и слушай. Я расскажу то, что знаю. Но знаю я не так много.

Он повернулся и взял в руки свой военный планшет в прорезиненном корпусе. Включил. Некоторое время что-то выбирал, трогая пальцем экран. Повернулся ко мне.

– Из меня хреновый рассказчик, и я не готовился к этому разговору, – сказал он. – Наверно, зря. Но кое-что я все же смогу тебе показать.

Он повернул планшет ко мне. На экране я увидел его черно-белую фотку. На ней он был совсем молодой, лет двадцати, в советской военной форме старого образца. Дело было зимой: шинель на нем выглядела задубевшей и к тому же покрылась инеем. На пряжке ремня красовалась звезда, на черных погончиках блестели две буквы: ВВ. Ушанка была заломлена на затылок, в зубах торчала толстая сигарета. Герман беззаботно улыбался.

– Это я перед дембелем, – сказал он. – Полтора года зону охранял.

– Зону? – удивился я. – Зону контакта?

– Какого еще контакта? – теперь уже не понял он. – С инопланетянами? Брось. Зона, друг мой, это зона. Чего тут объяснять. Все по закону: одни сидят, другие их охраняют. Видел, у нас на заборе проволока натянута, под электричеством? Это я оттуда идею позаимствовал…

Он повернул планшет, поглядел на себя, усмехнулся.

– Там-то я и встретил старину Гройля, – сказал он. – Только тогда он звался иначе. Заключенный Федор Сморкович. Это для охраны. Для блатных – Фюрер. А мужики его и вовсе упырем звали… Простых людей не обманешь.

– Блатные? – переспросил я. – Мужики?

– А, неважно, – махнул он рукой. – Народные термины. Не бери в голову. Короче, я молодой был, солдат-срочник во внутренних войсках. Служил в охране, а Федя Сморкович срок за контрабанду доматывал. Иногда пересекались. Вот они, зэки, допустим, на работу идут, мы их конвоируем. Или стоят они во дворе на перекличке, а мы по периметру, на вышках с автоматами… Я его запомнил: длинный он был, тощий, да и взгляд у него уже тогда был… пронзительный… да и он меня тоже приметил. Так уж вышло, что скоро пришлось нам столкнуться уже нос к носу. И вот ту встречу я на всю жизнь запомнил.

Он посмотрел на меня со значением.

– Дальше слушай. Вот я уже свои два года оттрубил, по весне на дембель целился, как вдруг случилась в лагере заварушка. Бунт. Подробности не скажу, не помню, да тебе и знать не надо. Просто одним прекрасным утром заключенные в отказ пошли. Работать отказались, в бараке заперлись, ну и все такое прочее. Стали мы их прессовать, да не слишком удачно, – тут он криво усмехнулся. – И начался тут ад и светопреставление. Хозблок горит, люди туда-сюда бегают, уже не поймешь где кто, зэки голые по пояс, все в татуировках, как эти… как викинги… Охрана с вышек куда попало стреляет…

– А ты где был? – спросил я.

– А я, стыдно сказать, в лазарете с вечера припухал. Животом мучился, вот как ты вчера… Короче, слышу, дело худо. Выхожу из санчасти, стою на пороге, за косяк держусь, понять ничего не могу… бой в Крыму, все в дыму… и тут этот Федя мне навстречу как выскочит… я его даже без телогрейки сразу узнал… он хоть и фраер, по-ихнему говоря, а глаза у него всегда были, как у мокрушника. Ну, как у убийцы. Причем у такого, который убил десятерых, но не попался ни разу. Понимаешь?

Он помотал головой, будто и сейчас видел эту картину.

– Ну и вот. Выходит он из этого дыма прямо на меня, с железным прутом в руках… не поверишь, я даже не испугался. В двадцать лет даже помирать не страшно. Только подумал: здравствуй, жопа, новый год…

Я хмыкнул. Звучало это совсем как заклинание.

– И только я так подумал, – продолжал дед, – как вдруг все поменялось. Ты теперь понимаешь, о чем я? Думаю, понимаешь. Произошло… ну, это самое. Весь мир остановился. Я как оглох. Ни выстрелов, ни криков не слышу, да и по сторонам не смотрю, только вижу его морду напротив. В волчьем виде я его тоже сразу узнал. Стоит, лапы расставил, вот-вот бросится. Но не спешит.

«Ну что же, здравствуй», – говорит.

«Заключенный Сморкович?» – это я по привычке спрашиваю. А он только скалится. Смеется.

«Зови меня проще, – говорит. – Гройль. Я с некоторых пор себе такое имя взял. Из старых страшных сказок. А тебя я знаю, ты Гера Волков».

«Ефрейтор Волков, – говорю. – Обращайтесь по форме».

«Забудь, – говорит он. – Забудь хоть на минуту свой жаргон советский. Самого-то не тошнит?»

А меня, Серега, накануне ох как тошнило. Ох, как тошнило. И первое, что я подумал – что это у меня от таблеток наступили глюки. Ну, то есть галлюцинации.

«На это и не надейся», – это он мне отвечает. Будто слышит.

«Разберемся», – говорю я, да стараюсь погрубее. Все же в охране два года служил, да и ефрейтор – это вам не новобранец.

«Ой, дурак, – это он как будто усмехается. – Ой, дуралей. Хотя по первому разу со всеми бывает. Ты же сейчас в первый раз перекинулся, так ведь?».

«Ты о чем», – спрашиваю.

«О чем, о чем! О превращении, конечно».

«Хватит умничать, – говорю. – Я и слов таких не знаю. И вообще, мне все это кажется. Я проснусь, и все пройдет».

«Проснешься?»

И тут происходит одна вещь, Серега, про которую я даже не знаю, как тебе и рассказать. Он передо мной стоит, а глазом косит в сторону, – ну, ты уже знаешь, как волки это умеют. А вокруг вроде бы ничего не происходит. Где-то далеко что-то грохочет, скрипит, ухает, и черный дым висит в воздухе, одним словом – как в замедленном фильме. И только из этого черного дыма выползает одна такая мелкая деталь. Медленно, медленно. Летит по воздуху и еще поблескивает на солнце, зараза. Как ты думаешь, Сережка, что это было?

– Что это было? – повторил я, как эхо.

– Пуля. Я ж говорил, солдаты на вышках сдуру во все стороны палили. И вот эта пуля потихонечку ползет и ползет прямо к моей груди, а я стою и смотрю на нее как зачарованный.

«Проснешься ты, – это уже Сморкович повторяет. – Один такой уже проснулся. Еще до тебя. Его потом к папе с мамой отправили… в цинковом гробу».

А сам не спеша берет пулю в зубы. Прямо из воздуха. И сплевывает брезгливо на снег. И вот она в снегу лежит и потихоньку туда проваливается. И пар еще оттуда поднимается, такой ме-едленный, гнусный.

«Отойди в сторонку, – говорит он. – Твои друзья-цирики обычно очередями стреляют. Патроны не берегут».

Я отошел, как сказали. И следующая пуля уже в дверь воткнулась. Я ее только глазами проводил.

«С днем рожденья», – это Гройль говорит.

Ну, тут я все же порадовался. Как тут не порадоваться, когда живой остался. И не то слово – живой! Живее всех живых, как Ленин… это у нас в те годы так говорили… ну и вот вдруг – ты, не поверишь, Сережка, – так мне весело стало, что я нос по ветру поднял и песню запел. Старую песню, как говорится, о главном… и такая это песня была знатная, что самому страсть как понравилась, хотя сейчас спроси – о чем она была, уже и не вспомнить. Ну да ты, Серый, лучше меня знаешь, как это бывает…

Тут дед посмотрел на меня очень-очень насмешливо. Господи, подумал я. Неужели он тоже слышал мой дебют на сцене, а не только Майя?

– Вот и этот Федор, он же Гройль, только посмеялся, – продолжал он. – Потом, правда, смеяться перестал.

«Мог бы и не выть, всего о себе не выбалтывать, – это он говорит. – Хотя по первости все воют. А я-то тебя и так давно приметил. Ты ведь тоже из наших».

«Это как», – говорю.

«Долго рассказывать. По глазам вижу, и все тут».

«Нет, ты докажи».

«Вот ты скучный какой. Хорошо. Вот у тебя, дурака, в военном билете что написано? Герман Иванович Волков. А ведь твоего отца совсем иначе звали».

Я даже не нашелся, что ответить.

«Я отца никогда и не видел», – говорю.

«Зато его дар унаследовал», – это он отвечает.

«Дар?»

Тут он мне и рассказал очень коротко то, что сам знал. И я, Серега, тебе постараюсь тоже коротко объяснить.

В нашем мире зло сильнее добра. Темный это мир, изуродованный, неправильный. Может, где-то и есть другой, добрый да счастливый, только нам в нем родиться не довелось.

Но время от времени в нашем мире зло уже совсем перехлестывает через край. Тогда и происходят всякие катаклизмы, революции, войны… начинаются по глупости, продолжаются всерьез… Миллионы гибнут, миллионы мрут с голоду, дети родителей теряют, а зло все растет и крепнет. И пока одно зло другое не победит, война не кончается.

И после каждой большой войны, Сергей, зло в мире растет и накапливается. Собирается где-то под землей, бурлит там, как нефть, понимаешь? Кто-то про темную материю толкует, кто-то – про негативную энергию. А кто-то говорит – это души убитых, да неупокоенных. А может, все это вместе. Этого я никогда точно не знал, да и сам Сморкович тоже. Может, физики-химики, кто поумнее, такие явления и объяснили бы. Может, еще и объяснят, да только, по всему видно, уже поздно будет.

В общем, из-за воздействия этой темной энергии и случаются в мире всякие мутации. И у людей, и в зверей, и у растений даже.

«Это что же, – я спросил, – мы с тобой мутанты, что ли?»

А он только зубы скалит.

«Если, – говорит, – слово не нравится, то можешь звать себя сверхчеловеком. Или сверхволком. Суть от этого не меняется».

«А почему мы оборачиваемся именно волками?» – это я Федора спрашиваю, а он опять смеется.

«Это мы, – говорит, – сами про себя решили, что мы в волков превращаемся или там в медведей. Так издавна повелось, еще с “Беовульфа“. А настоящая реальность – она такая может быть, что ее нашим языком даже не опишешь».

Я и тогда этих слов не понял, Сережка, и сейчас не понимаю. А он и продолжать не стал. Толкнул меня мордой, – пошли, мол.

«Покажу тебе кое-что», – говорит.

Ну, мы и пошли. Точнее, побежали. Ну, ты знаешь, как нынешние оборотни двигаются: быстрее пули. Весь мир вокруг зависает, только мы одни движемся. За это нас и зовут волками-призраками. Потому что никто рассмотреть не может, даже на замедленной съемке только тени мелькают.

Вот перемещаемся мы по зоне, а там просто праздник какой-то. Зеки наших арматурой бьют, заточками, с вышек солдаты стреляют, кто-то уже на снегу валяется, в стороне барак горит, и все это – неподвижно, как на фотографии. Понимаешь, Серега? Только фотография эта цветная, кровь на снегу – такая алая, яркая, свежая, и солнце на небе сияет. А ворота приоткрыты, и кто-то, я смотрю, уже прорвался, на волю подался. Бегут по дороге к лесу. Только и это все медленно, замороженно.

«Неплохо я заварушку замутил?» – это Федор спрашивает.

«Так это ты?»

«Ну а кто ж еще. Я ведь в своем бараке в авторитете хожу».

Я только головой покачал. Эх, думаю, дерьмовый из меня охранник. Мог бы и раньше заметить.

«Все равно ведь в тайге подохнут, – Сморкович говорит, да так беззаботно. – Они-то перекидываться не умеют».

«Зачем же ты тогда все это устроил?»

«Да так. Повеселиться. Скучно же».

«А что сам не убежишь?» – это я у него спрашиваю.

«Сил пока не хватает. Все время приходится возвращаться… в человека».

«А что нужно, чтобы сил хватило?»

Он на меня так внимательно смотрит.

«Чтобы оборотень получил сверхсилу, – говорит, – он должен убивать».

«Убивать? Кого?»

«Без разницы. Зло не выбирает, против кого оно направлено. Иначе оно не было бы злом. Понимаешь?»

С этими словами подходит он к одному из этих, застывших – а я его знаю, это Леха Кудрявцев, ему тоже на дембель скоро, как и мне. Подходит, а сам все на меня смотрит.

«Ну что, Гера? – говорит. – Решай, сверхчеловек ты или дворняга дрожащая. Помнишь Достоевского?»

«Не трогай его», – говорю.

«Правда? Не трогать? Ах, он же твой приятель. Мне-то все равно, у меня любимчиков нет. Ладно, будь по-твоему. Тогда давай вот этого, – тут он на другую фигуру показывает, а тот голый по пояс, грудь вся в наколках. – Урка с нашего барака. Помнишь, по какой он статье? Могу подсказать. Хотя… спать потом не будешь. Поверь на слово, он вообще зря на свет родился. Так, генетический мусор. Ну так что, накинулись?»

«Нет! – говорю. – Не буду».

«Да почему же? У него руки в крови по локоть. Такую мразь убить – святое дело, – похоже, этот Гройль и правда хотел меня уговорить. – Знаешь, как волков называют? Санитары леса… вот и давай… поработаем…»

«Не могу. Какой я волк? Я человек».

Клянусь, Сережка, я в ту минуту и вправду так думал. Сейчас все сложнее.

«Так ты, может, в Смотрители готовишься? – тут он даже рассмеялся, а я тогда и не понял, о чем это он. – Прости, не знал. Знал бы, оставил в покое. Впрочем… пожалуй, так я и сделаю».

Здесь, Серега, случилось то, что я и сейчас бы хотел забыть. Этот Гройль отвернулся от меня, примерился и прыгнул. И вцепился тому урке в горло. Ну… ты знаешь, как это бывает. Я даже испугаться не успел. Стоял, как вкопанный. И тот, в наколках, тоже стоял. Еще стоял. Только уже мертвый. И глаза… мертвые.

Тут мой дед умолк и посмотрел на меня. Потом отвел взгляд, и я подумал, что он жалеет, что начал этот разговор.

– А дальше? – спросил я.

– А дальше меня выбросило в тот момент, когда все началось. Ну, или чуть позже. На пару секунд. Ровно в тот миг, когда очередь с вышки прилетела мне в бок. Сразу три пули, две по касательной, одна в яблочко. Случайно, совсем случайно.

Он привстал на своем стуле. Задрал рубашку, показал след от старого шва на поджаром животе.

– Матери пришлось написать, что аппендицит, – усмехнулся он. – С меня и подписку взяли о неразглашении. Да… Хорошо еще, лагерный лепила… ну, доктор… в той заварушке жив остался. Вовремя в сортире заперся. Так вот он мне пулю пинцетом достал, брюхо потом зашил без наркоза суровыми нитками… Я после этого еще месяц в том же лазарете валялся, до самой демобилизации.

– А тот… Федор? – спросил я.

– Сморковича с того дня никто не видел. Троих других нашли потом в лесу. В километре от лагеря. Далеко не ушли.

– Всех троих сразу?

– Ух, Серый. Тебе в полиции надо работать. Верно говоришь, всех сразу. И всех с перегрызенными шеями.

– Бр-р-р, – ужаснулся я.

– Скандал был жуткий. Начальство из Новосибирска приехало. Ну а как же, беспорядки в колонии, коллективный побег, страшное дело, небывалое! Все обстоятельства засекретили. Тех троих – и урку заодно – списали в расход: якобы, погибли от диких животных при попытке к бегству. Заодно и пятого к ним добавили, для кучи. Того самого Сморковича. Понимаешь теперь?

Я кивнул.

– Он мне потом письмо прислал. Ну, Федор. Точнее, открытку: «С днем рожденья!» Откуда-то уже с белорусской границы. Там перебежал на четырех лапах через полосу – и с концами. Потом всплыл почему-то в Берлине, с новыми документами. Флориан Старкевич, доктор всех наук. Каков?

– Меня Феликс тоже с днем рожденья поздравил, – вспомнил я.

– Феликс… да, Феликс Ковальчук… он ведь из хорошей гимназии ушел к нему в лагерь. В этот его «Эдельвейс», будь он неладен. И сестру с собой сманил. Теперь их родные папа с мамой не узнают…

Признаюсь, тут я подумал о чем-то другом, а вовсе не о том, узнает ли Майю ее папа. Я вспомнил, как впервые встретил ее там, в лагере. В тонком платье на голое тело, с лентой в волосах. Вспомнил, как она в самый первый раз назвала меня по имени – Сергей Волков, – и как мне было жарко – и от костра, и от запаха травы, и от той волшебной ночи.

– Что-то ты не о том размечтался, – проворчал дед. По-моему, он с легкостью читал мои мысли.

– Ты обещал еще про отца рассказать, – сказал я.

Герман кивнул. Вновь придвинул к себе планшет. Теперь он нашел в нем не просто фотографию, а видео, которого я ни разу в жизни не видел.

Наверно, это была оцифровка со старой видеокассеты, потому что изображение было блеклым, с какими-то полосами, а звука и вовсе не было слышно.

На экранчике я видел наш двор, и розовые кусты, и даже старая «Нива», которую я почти не помнил. Не помнил я и молодого человека с девушкой в длинном платье, с букетом роз. Они оба стояли посреди двора, держась за руки. Наверно, они заранее поставили камеру на запись. Потому что смеялись и толкали друг друга, как будто знали, что их никто не видит.

– Примерно за два года до твоего рождения, – пояснил Герман. – Здесь им по семнадцать.

Я смотрел на них и все еще не понимал. Хотя все было понятно. Я же видел, как мы похожи с этим длинноволосым парнем в ярких кроссовках из 1990-х и в льняной рубашке. А девушка… ведь это была моя мама. И с ней мы тоже были похожи: она улыбалась так же, как я. И ее я тоже совсем не помнил. Только немножко голос. Глупые детские песенки. Да и то я не был уверен – может быть, я просто слышал их из CD-плейера в машине?

Тем временем Герман включил еще одно видео.

На экранчике я видел наш прицеп, который до сих пор скучал во дворе, и своего отца, который был уже чуть постарше. Он подавал моей маме руку, чтобы ей легче было спускаться по ступенькам – потому что на руках у нее сидел совсем крошечный я, завернутый в белое одеялко.

На плечо молодому человеку беззвучно опустился черный ворон – вот его-то невозможно было не узнать. Он разинул клюв и явно что-то произнес, потому что парень и девушка рассмеялись.

– Смотри, наш Карл такой же, как сейчас, – сказал я, незаметно вытирая нос. – И что, они тоже дружили? Ну… с моим отцом?

– Дружили – это не то слово, Сережка, – серьезно ответил Герман. – Они были просто неразлучны. Должен сказать, что и за тобой старина Карл присматривал… иной раз приносил что-то вкусненькое… ну, то, что он сам находил вкусным. Бывало, притащит в клюве колбасу, сунет тебе в рот, да и гаркнет: «Жрать!». Ты и грызешь с удовольствием… мама с папой были в ужасе…

– А у тебя еще видео есть? – перебил я.

Дед задумался. Провел пальцем по экрану.

– Есть… самое последнее, из леса, – сказал он. – Я долго его пересматривал. Но так ничего и не понял.

Я взял планшет в руки. Этот новый фильм был слишком темным, и действие происходило как будто в ограниченном пространстве. Приглядевшись, я узнал внутренность нашего вагончика. Вот и я сам, лет трех от роду, сидел на своей постели, на нижней полке, со специальной сеткой, чтоб ночью не свалиться на пол; сетка была крепко натянута, а в руках у меня был игрушечный щенок-хаски.

– Это же Пушистик, – улыбнулся я. – Я его помню. Только он потерялся.

– Да… вот тогда и потерялся. Ты по нему долго горевал, – сказал Герман. – Как бы не дольше, чем по родителям…

Видео было длинным. Камеру, наверно, держал мой отец, потому что мама тоже часто попадала в кадр. Она смеялась. На столе стояли пивные банки. Им было весело. Где-то в углу, кажется, светился телевизор, потому что мама часто смотрела туда, и на ее лице мелькали цветные сполохи.

Как вдруг ее лицо изменилось. Она повернулась к окошку. Прижалась лицом к стеклу. Было непонятно, что она могла там увидеть: на улице было темно. Тот, кто держал камеру, сделал попытку снять вид из окна, но из этого ничего не вышло. Показалось только на пару секунд его лицо, отраженное в темном стекле. Это лицо было встревоженным.

– Это последний раз, когда я его видел, – сказал дед каким-то чужим голосом. – Вот здесь, в отражении.

Дальше… дальше мой отец вышел за дверь, положив камеру на стол. Изображение перевернулось на бок, да так и осталось неподвижным. Был виден только черный прямоугольник окна, кусок алюминиевой рамы и отраженные объекты неясной природы.

– Матвей первым покинул вагончик, – сказал дед. – Зачем-то отцепил машину, завел мотор и поспешно уехал. Это выяснилось уже после. Твоя мама не дождалась его и тоже вышла наружу… Этого не следовало делать. Ее так и не нашли. Ни живой, ни мертвой.

Я, уже не скрываясь, вытер слезы.

– «Ниву» наутро нашли в овраге, сгоревшей. Зачем Матвея туда понесло? Никто не знает. Прицеп так и остался в лесу. Ты был внутри.

– В лесу? – переспросил я.

– На вересковой пустоши, рядом со старыми шахтами. Там, где сейчас этот чертов лагерь, «Эдельвейс».

– А я? Что я делал все это время?

– В основном рыдал. Довольно громко. Если включить звук на этом видео, то можно получить об этом представление… камера продолжала работать, пока не села батарейка… но лучше этого не делать.

Я стиснул зубы. Я не буду рассказывать про свой сон, думал я. Герман решит, что я сошел с ума.

– Я много раз пересматривал этот ролик, – сказал Герман. – На нем отчетливо слышно, как Мария… ну, твоя мама… захлопывает дверь, когда уходит… и не возвращается. Тогда почему же утром дверь оказалась приоткрытой?

– Не знаю, – сказал я. – Ничего не помню.

– Верю… доктор Жук тогда сказал, что в этом нет ничего удивительного… удивительно то, что ты не подвинулся рассудком за эту ночь. Хотя кто знает… такие вещи редко остаются без последствий… так он сказал. Бедняга. Он давно догадывается, в чем дело. Просто не может до конца поверить. Вот они это и почувствовали, эти подлые выкормыши Гройля… нет, рано или поздно я все-таки сожгу этот лес вместе с его шахтами. Пусть даже меня за это посадят, мать их…

Тут он замысловато выругался и замолчал. Забрал у меня планшет.

Я отвернулся. Незаметно вытер слезы. А потом спросил главное, что хотел знать:

– Но… мой отец… он тоже был… волком-оборотнем? Или он был просто лесником? Ну, как ты?

Герман хмыкнул.

– Вот мы и подошли к самому важному вопросу, дружище, – сказал он. – Я его тоже откладывал. И тоже зря. Ты ведь даже не знаешь, кто такие мы, Смотрители. Или, как про нас говорят, лесники. Я ждал, когда же ты повзрослеешь и сам этим заинтересуешься… тогда слушай.

Он легонько побарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.

– С начала времен мы движемся бок о бок, – сказал он. – Оборотни и Смотрители. Волки и лесники. Но не потому, что мы охраняем мир от них… или их от мира… тут сложнее. Ведь мы одной с ними крови. Так часто бывает, что родные братья соперничают друг с другом…

– Но ведь в итоге кто-то всегда побеждает? – спросил я. – И кто же победит? Мы… или они?

– До сих пор победить не удавалось никому. На любую силу всегда находится другая сила. Может быть, само мироздание стремится к равновесию… на программном уровне…

Наверно, он прочитал сомнение на моем лице, потому что добавил:

– А может быть, тому, кто в нас играет, это еще не надоело. Тебе ведь не надоели игры в твоем телефоне?

Я признался сам себе, что уже немного поднадоели.

– Об этом я тоже думаю с беспокойством, – сказал дед. – Что, если он тоже повзрослеет? Ну, тот, кто в нас играет уже целую вечность?

За окном каркнул ворон, и я вздрогнул от неожиданности.

– Что там у него опять стряслось? – удивился дед. Встал и направился к окну. Но Карл и сам уже был тут как тут. Стуча когтями, приземлился на деревянный подоконник и снова каркнул:

– Кар-раул! Вор-рота!

Дед выглянул из окна, но ничего не увидел. Поспешно вернулся к столу. Тронул экран планшета: туда он мог выводить сигнал от видеокамер. Нахмурился. Достал из шкафа винтовку и, не оглядываясь на меня, вышел за дверь.

Я тоже встал и понял, что моя голова по-прежнему кружится от слабости.

– Вор-рота, – повторил Карл. – Др-руг.

– Что-о?

Ворон рассердился.

– Марш! – скомандовал он и щелкнул клювом, как дрессировщик бичом.

Я бросился к двери, опрокинув стул. На ступеньках чуть не рухнул. И подбежал к уличным воротам сразу вслед за Германом.

Тот нажал на кнопку, и калитка отворилась.

За воротами, на площадке, усыпанной гравием, лежал мой друг Вик. Лежал ничком, подтянув под себя одну ногу в рваных джинсах и обхватив светлую голову руками. Его льняная рубашка была облеплена грязью. Больше всего было похоже, будто его прямо сейчас выбросили из машины, прямо на ходу, и он пролетел еще с десяток метров, пока не уткнулся носом в песок.

Дед склонился над упавшим, но трогать его не спешил.

– Вик! – позвал я. – Что случилось, Вик?

Я видел, как он пошевелил пальцами. Сжал в кулак и снова разжал. Живой, подумал я с радостью. Вы, наверно, не поверите, но я еще никогда так не радовался. Наверно, я слишком часто говорю это «еще никогда», но в последние дни со мной много чего случалось впервые.

– Вроде цел, – проговорил дед, внимательно разглядывая лежавшего. – Только вымотался до последнего. Всю дорогу бежал на двух ногах, что и неудивительно… средь бела дня так просто не обернешься… Эй, викинг! Говори, что произошло?

Вик застонал. Вытянул ногу. Но перевернуться не смог.

– Я убежал, – сказал он хрипло. – Они за мной гнались.

Дед поднял голову. Прислушался.

– Поблизости нет никого, – сказал он. – Врешь, может быть?

Вик уронил голову на песок.

– Он не врет, – сказал я. Я снова мог слышать его мысли. Я знал, что ему пришлось несладко. Я даже знал, где он провел эту ночь. В какой-то яме среди сосновых корней, которую он же накануне и вырыл лапами. Ну… когда еще был волком.

Там он с непривычки жутко замерз, но никто не принес ему теплый плед.

Мне стало стыдно.

– Что ты сразу к нам не пришел, – спросил я тихо. Так тихо, чтобы Герман не слышал.

– Я не хотел, – ответил Вик неслышно. – Я думал, ты вернешься в город.

– Эй, вы двое, кончайте шептаться, – велел дед. Кое-что он, кажется, понимал. – Два слабака – пара. Лучше принеси своему другу воды. Прямо сейчас. Иначе он вообще не встанет…

Дома, рассмотрев несчастного Вика вблизи, дед остался недоволен.

– Давление на нуле, да еще и бледный, как смерть, – оценил он, сняв с его руки тонометр. – Тебя кто так замучил?

Вик не ответил.

– Не прогоняйте меня, – попросил он вместо этого. – Они меня убьют.

– В таком виде – стопроцентно убьют. Ты же на ногах не стоишь, что на двух, что на четырех. Глупые щенки, – вдруг осерчал дед. – Что вот вы все лезете к Гройлю в логово? Вам что там, медом намазано?

Даже непонятно, к кому сейчас обращался Герман. Мы с Виком его не слушали. Мы смотрели друг на друга, и мысли в наших головах текли невеселые. Беззвучно мы обменивались этими мыслями, но сейчас я, пожалуй, не стану рассказывать, о чем они были.

– Жр-рать, – гаркнул вдруг ворон со своего холодильника.

Герман хлопнул руками по коленям.

– Вот только об этом и мечтал, – сказал он. – Специально кастрюлю борща наварил. Может, приютим еще парочку объедал с большой дороги? – Вик поднял на него тоскливые глаза, но он рассмеялся. – Да шучу я. Конечно, первое дело поесть. Второе дело – баня. Сауны не обещаю, уж извини. Все будет по-сибирски, а значит – жестко…

Никакого борща у Германа не нашлось. Но даже после куска ветчины из вакуумной упаковки Вик заметно приободрился. Потом мы загнали его в баню. Когда дед хлестал его веником, от него только искры летели. Он прятал нос в ладони, но держался.

После этих мучений мы сидели в предбаннике, а Герман прихлебывал любимое речецкое пиво.

Щеки Вика слегка порозовели. Сил у него прибавилось.

– А теперь скажи мне, кто напал на доктора, – обратился к нему дед.

Вик поглядел на него из-под мокрой челки, которая сейчас казалась темной, и его серые глаза как будто сделались еще светлее.

– Они, – сказал он. – Я там не был. Клянусь.

– Тогда откуда знаешь?

– Феликс сказал мне: хочешь быть доктором? Опасная профессия. После вчерашнего особенно. Это он так сказал.

– Разве ты хочешь быть доктором?

Вик смутился. Я потрогал свою шею. Зажившие шрамы почему-то сильно чесались.

– Хорошо, – сказал Герман. – А кстати, кем ты хочешь быть? Может, лесником? Мне было бы приятно.

Вик долго не отвечал. Его лицо пошло красными пятнами.

– Мне нельзя быть никем, – признался он вдруг. – Запрещено.

Я удивился:

– Это еще почему?

– Я должен только… наблюдать, – сказал он. – Я не должен вмешиваться. Вам не надо знать.

Возможно, это подействовала баня, но у него, кажется, развязался язык. Я даже развеселился немножко – хотя, наверно, по той же причине.

– Так ты, наверно, шведский шпион? – спросил я, посмеиваясь. – Или какой-нибудь… гренландский?

– Нет. Нет. Я не знаю. Там, где я жил… там не было Швеции. И Гренландии. Но я плохо помню.

– А что же там было? – спросил я упрямо. Редко бывало, чтобы Вик произносил сразу столько слов за одну минуту. Этим нужно было воспользоваться.

– Там было… там было светло. Всегда светло, даже ночью. Там был мой дом. Альвхейм. Так называлось это место. Я помню.

– Не знаю такого города, – сказал я разочарованно. – Это не у нас. Где-нибудь в Норвегии? Там у них, говорят, полярный день по полгода тянется…

Все это время Герман смотрел на нас и ничего не говорил. Нет: он смотрел только на Вика. Печально и задумчиво. Такого я за ним раньше не замечал. Когда я вел себя плохо, он смотрел на меня с грустью – но не так. Когда (почти всегда) я вел себя глупо, он тоже бывал задумчив – но не так.

– Вик, – сказал он. – Это твое детское имя. Как тебя звали по-настоящему?

Вик запустил пятерню в свои мокрые волосы. Будто и на самом деле пытался вспомнить.

– Сигурд, – ответил он тихо. – На вашем языке – Зигфрид. Отец говорил мне: «Вперед, мой Зигфрид!» А мама звала – Вик.