Текст книги "Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя (СИ)"

Автор книги: Алекс Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 2
Дом, куда принимают отвергнутых

Дождь шёл всю дорогу.

Он стучал по крыше старой дорожной кареты, стекал мутными ручьями по окнам, гасил фонари у обочин и превращал столичную мостовую в чёрное зеркало, в котором дрожали огни дворца. Эвелина сидела напротив Лиры и не смотрела назад, хотя знала: если сейчас приподнять занавеску, за серой стеной дождя ещё можно разглядеть башни Арданов.

Там осталось слишком много.

Золотой венец на мраморе. Имя, которое она носила три года. Мужчина, которому она однажды верила больше, чем себе. Зал Совета, где её должны были сломать, но вместо этого сами услышали треск в собственных стенах.

Лира сидела, вжавшись в угол, обеими руками сжимая край плаща Эвелины. Плащ был ей велик, почти закрывал колени и свисал до пола, но девочка не отпускала ткань, будто боялась: стоит разжать пальцы – и её снова отнимут, вернут в тёмную башню, поставят перед Селестой, заставят молчать.

Эвелина видела этот страх. Узнавала его.

Только взрослые прятали страх лучше детей. Называли его выдержкой, воспитанием, долгом, осторожностью. Надевали поверх него красивые платья, родовые перстни и спокойные лица. А дети просто прижимались к углу кареты и старались дышать как можно тише, чтобы их не заметили.

– Лира, – мягко сказала Эвелина.

Девочка вздрогнула.

– Я… я не испачкаю плащ, госпожа.

– Я не о плаще.

– Я сижу тихо.

– Я вижу.

– И места много не займу.

Эвелина почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. Вот этому их учили в великих домах. Не летать. Не смеяться. Не спрашивать, почему одним детям дают гербы и наставников, а других держат у дальних окон, где даже солнечный свет появляется только после полудня.

Их учили занимать мало места.

– В моём доме, – сказала Эвелина, – никто не будет заслуживать право сидеть рядом.

Лира недоверчиво посмотрела на неё.

– Даже если я без рода?

– Особенно если ты без рода.

– Но леди Селеста говорила…

– Леди Селеста много говорила. И далеко не всё из этого было правдой.

Мира, сидевшая рядом с дверцей, хмыкнула. Она молча держала на коленях маленький дорожный саквояж – всё, что успела забрать из комнат Эвелины. Несколько писем бабушки, старый ключ от Белой Ивы, книга домашних расходов, серебряная расчёска без герба Арданов и тёплая шаль. Три года брака уместились в чужом доме, а настоящая жизнь – в одном потёртом саквояже.

– Простите, госпожа, – тихо спросила Лира, – а там… куда мы едем… там страшно?

Эвелина посмотрела в окно.

За городскими воротами дорога становилась темнее. Столичные фонари остались позади. Впереди тянулись поля, мокрые изгороди, редкие постоялые дворы и лес, за которым начинались земли Белой Ивы. Земли её бабушки. Земли, которые Селеста всегда называла «уютным забвением».

Когда Эвелина впервые приехала к Арданам, леди Селеста спросила:

«И что, дитя, вы привезли в наш дом? Полузабытое имя, старую усадьбу и силу, которую никто не умеет правильно назвать?»

Тогда Эвелина промолчала.

Теперь она бы ответила иначе.

– Там старый дом, – сказала она Лире. – Большой сад. Южная галерея, где весной пахнет мокрой корой. Библиотека с окном на пруд. Печь на кухне, которая упрямится, если её торопить. И лестница, которая скрипит на седьмой ступени.

Лира слушала так внимательно, будто Эвелина перечисляла сокровища.

– А башня там есть?

– Есть. Но маленькая. И в ней никто не запирает детей.

Девочка опустила взгляд.

– Я не была заперта.

Эвелина не стала спорить сразу.

Снаружи ветер ударил в бок кареты, колёса подпрыгнули на размытой дороге. Лира испуганно ухватилась за сиденье. Эвелина протянула руку, но остановилась на полпути, не желая пугать её резким движением.

– Как называлось место, где ты жила? – спросила она.

– Северная башня.

– Ты могла выходить, когда хотела?

Лира молчала.

– К тебе могли приходить друзья?

Девочка покачала головой.

– Твоё имя было записано в родовой книге?

– Мне говорили, что это не нужно.

– Тебя звали к общему столу?

Лира снова покачала головой, уже медленнее.

Эвелина осторожно положила ладонь рядом с её рукой, не касаясь.

– Иногда клетка не выглядит клеткой, Лира. Иногда в ней чистые окна, тёплое одеяло и люди, которые говорят, что так лучше для всех. Но если ребёнок боится выйти за дверь без разрешения, значит, дверь всё равно была заперта.

Лира долго смотрела на её руку.

Потом едва заметно придвинула свои пальцы ближе.

Не взяла.

Но уже не спрятала.

– А вы боитесь? – спросила она вдруг.

Мира резко подняла глаза, будто хотела остановить девочку, но Эвелина едва заметно качнула головой.

– Да, – ответила она честно.

Лира удивилась.

– Но вы же не плакали.

– Люди боятся не только со слезами.

– А чего вы боитесь?

Эвелина могла бы сказать: бедности. Гнева Арданов. Силы Селесты. Того, что Совет объявит её похитительницей. Того, что Каэль придёт за Лирой не как муж, а как глава рода, которому закон позволит больше, чем совесть.

Но самым страшным было другое.

Она боялась, что где-то глубоко внутри всё ещё ждёт его шага.

Глупо. Больно. Недостойно. Но правда. Каэль произнёс развод перед всем Советом. Позволил матери обвинять её. Привёл Иларию, или позволил ей стоять рядом, что было почти одним и тем же. И всё же какая-то часть Эвелины помнила не главу Арданов в чёрном камзоле, а мужчину под белыми ветвями сада.

Того, кто обещал быть рядом.

Того, кого сегодня не оказалось.

– Я боюсь, – сказала она наконец, – что завтра будет труднее, чем сегодня. Но это не значит, что завтра не надо встретить.

Лира кивнула так серьёзно, будто запоминала важное правило.

Мира отвернулась к окну, но Эвелина успела заметить, как дрогнуло её строгое лицо.

До Белой Ивы они добрались перед рассветом.

Дождь к тому времени ослаб, но небо оставалось низким, тяжёлым, почти оловянным. Дорога поднялась на холм, карета миновала две каменные колонны без ворот и въехала на длинную аллею. По обеим сторонам росли старые ивы – не плакучие, как в столичных садах, а высокие, с белёсой корой и тонкими серебристыми листьями. В темноте они казались призраками, склонившимися над путниками.

Лира прижалась носом к стеклу.

– Они светятся?

– Немного, – ответила Эвелина. – У Белой Ивы всегда была своя память.

– Деревья помнят?

– Лучше людей.

Карета остановилась перед домом.

Эвелина вышла первой.

Сапоги сразу утонули в мокрой гравийной дорожке. Холодный воздух пах сырой травой, старой древесиной и прудом. Дом Белой Ивы стоял перед ней огромный, потемневший от времени, с закрытыми ставнями и трещиной над левым крылом фасада. На крыше не хватало нескольких черепиц. Каменные ступени заросли мхом. Фонари у входа давно погасли, и только над дверью тускло мерцал старый знак – белая ветвь в круге.

Когда-то Эвелина бегала по этим ступеням босиком. Бабушка ругалась, что юная леди не должна носиться как дворовый мальчишка, а потом сама приносила ей тёплые полотенца. Здесь её учили слушать не громкие клятвы, а то, что остаётся после них. Здесь ей впервые сказали: род – это не только кровь. Род – это те, кого ты не бросила, когда стало опасно.

Эвелина стояла перед домом и вдруг поняла: он не выглядел заброшенным.

Он выглядел ожидающим.

Будто всё это время не разрушался, а терпел.

– Красивый, – шёпотом сказала Лира.

Мира фыркнула.

– Красивый? Тут половину крыши перекрывать надо, трубы чистить, окна менять, кухню проверять, кладовые пересчитывать, постельное бельё проветривать, печи разбирать, конюшню приводить в порядок…

– Мира, – тихо сказала Эвелина.

– Что?

– Ты улыбаешься.

Управительница немедленно сделала суровое лицо.

– От сырости лицо сводит.

Лира осторожно спустилась из кареты, всё ещё укутанная в плащ Эвелины. Она посмотрела на дом, потом на аллею, потом снова на дом.

– А кто здесь живёт?

– Пока мы, – ответила Эвелина.

– Только?

– Нет, – раздался голос со стороны крыльца. – Не только.

Из тени выступил высокий худой мужчина с фонарём в руке. За ним показалась круглолицая женщина в шерстяной накидке и широкоплечий юноша, который держал под мышкой охапку сухих поленьев так бережно, будто нёс не дрова, а младенца.

Мира поджала губы.

– Томас. Брина. Савер.

Мужчина с фонарём поклонился Эвелине так низко, как кланялись не бывшей жене дракона, а хозяйке, которую ждали.

– Госпожа.

Брина вытерла руки о передник и тоже склонила голову.

Савер замялся, едва не выронил поленья, покраснел и поклонился дважды – сначала Эвелине, потом почему-то Лире.

Эвелина смотрела на них, не сразу находя голос.

– Вы должны были остаться в столице. В Арданском доме вам платили бы до конца сезона.

– Платили бы, – согласился Томас. – Только смотрели бы как на сор у порога.

– А здесь? – спросила Эвелина.

Брина улыбнулась.

– А здесь сор мы сами выметем.

Савер наконец справился с поленьями и сказал с неожиданной решимостью:

– Я печи растопил. Не все. Большая в гостиной дымит, но я с ней договорюсь.

– Печь не человек, Савер, – заметила Мира.

– Тем лучше. С людьми сложнее.

Лира неожиданно тихо хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью, словно смех тоже мог быть запрещён.

Эвелина услышала этот маленький звук и вдруг почувствовала, как усталость навалилась на плечи всей тяжестью пережитой ночи. Не слабость – просто тело наконец поверило, что можно не стоять в круге клятв, не отбиваться от Совета, не держать лицо перед Селестой.

Можно войти в дом.

– Тогда начнём, – сказала она.

Дверь Белой Ивы открылась тяжело, с протяжным стоном старых петель. Изнутри пахнуло прохладой, пылью и высохшими травами сада, занесёнными сквозняками через щели. В холле было темно. Мира подняла фонарь, и свет выхватил из мрака широкую лестницу, потемневшие портреты, закрытое белым полотном зеркало и длинный стол у стены, на котором лежала ваза с давно осыпавшимися сухими стеблями.

Лира шагнула внутрь последней.

И застыла на пороге.

– Что такое? – спросила Эвелина.

Девочка нахмурилась, прислушиваясь.

– Здесь… тихо не так, как в башне.

– А как?

– Там тишина давила. А здесь будто ждёт, когда ей что-нибудь расскажут.

Брина перекрестила пальцы на переднике.

– Чудная какая.

– Не чудная, – сказала Эвелина. – Внимательная.

Лира посмотрела на неё с такой благодарностью, что Эвелина отвела взгляд первой. Она не хотела, чтобы ребёнок так быстро учился быть благодарным за обычные вещи. За то, что его не назвали странным. За то, что ему позволили стоять в дверях. За то, что взрослый не сделал вид, будто не услышал.

Первый день прошёл в движении.

Томас открыл ставни в передних комнатах, и серый свет разлился по полу, показывая всё, что требовало рук: пыльные углы, потемневшие ковры, сломанную ножку кресла, трещину в карнизе, мышиные следы у кладовой. Брина ушла на кухню и вскоре объявила войну печной саже, старым занавескам и унынию. Савер принёс воды из колодца, потом дров, потом ещё воды, а после третьего похода признался, что колодезный ворот скрипит так, будто ругается.

Мира ходила по дому с книгой расходов и видом полководца перед битвой.

– Восточное крыло пока закрыть. Там протекает. Детскую можно устроить в малой гостиной, она ближе к кухне и теплее. Госпоже – бабушкины комнаты. Лиру – рядом, в голубую.

– Я могу спать на кухне, – быстро сказала Лира.

Все повернулись к ней.

Девочка съёжилась.

– Я не капризничаю. Просто я могу.

Эвелина поставила на стол стопку старых простыней, которые нашла в бельевой.

– В этом доме дети не спят на кухне, если только не уснули там после пирога.

– А пирог будет? – спросил Савер.

Брина стукнула его полотенцем по плечу.

– Сначала крыша, потом пирог.

– Крыша невкусная.

– Зато дождь через неё очень настойчивый.

Эвелина слушала их перепалку, и в груди у неё понемногу оттаивало что-то окаменевшее. Не радость. До радости было далеко. Но дом наполнялся голосами, шагами, стуком открываемых окон, запахом разгорающегося огня, и от этого становилось легче дышать.

К полудню Лира перестала держаться за край плаща. К вечеру она уже помогала Брине пересчитывать чашки, серьёзно записывая мелом на доске: «целые – восемь, с трещиной – три, красивые – одна». Красивой оказалась старая фарфоровая чашка с белыми ветвями по краю. Брина хотела убрать её подальше, но Эвелина поставила чашку перед Лирой.

– Теперь это твоя.

Девочка так и замерла.

– Моя?

– Да.

– Совсем?

– Совсем.

– А если я разобью?

– Тогда мы огорчимся, подметём осколки и будем пить из другой.

Лира коснулась чашки одним пальцем.

– В башне мне не давали красивую. Говорили, я могу испортить.

– Башня ошибалась.

Лира не ответила, но весь ужин держала чашку обеими ладонями.

Вечером пришли первые.

Это случилось, когда дом уже немного согрелся, в кухне пахло простой похлёбкой с крупой и жареным луком, а Эвелина стояла в кабинете бабушки, разбирая старые бумаги. Она сняла с окна плотную ткань, открыла створку и впустила в комнату влажный воздух. Сад за окном темнел. Белые ивы шевелились под ветром, будто переговаривались.

На столе лежал старый ключ, тот самый, что Мира привезла из столицы. Эвелина уже трижды брала его в руки и трижды клала обратно. Ключ подходил к двери в нижний архив, но туда она пока не спускалась. Не от страха. Она просто чувствовала: если открыть архив сейчас, ночь станет длиннее, чем она сможет выдержать.

Стук в парадную дверь прозвучал глухо.

Не уверенно, как стучат гости.

Не властно, как стучат посланники Совета.

Так стучат люди, которые готовы услышать отказ.

Эвелина вышла в холл. Мира уже стояла у двери с фонарём в руке. Томас – чуть позади. Савер выглядывал из кухни, Брина шептала ему не мешаться, но сама тоже смотрела.

– Открывать? – спросила Мира.

Эвелина вспомнила Лиру на лестнице. Её слова. «Меня нельзя брать».

– Открывать.

За дверью стояла женщина лет тридцати пяти в тёмном дорожном платье, промокшая до нитки. Одной рукой она держала за плечо мальчика лет десяти. Второй прижимала к себе узелок. Мальчик был худой, с упрямо поднятым подбородком и слишком взрослыми глазами. За его спиной плащ топорщился неровно, будто под тканью пряталось что-то неудобное.

Женщина опустила голову.

– Простите. Нам сказали… то есть не сказали. Мы сами услышали. Что вы ушли от Арданов.

– Я не ушла, – сказала Эвелина. – Меня отпустили с большим старанием.

Женщина на мгновение растерялась, потом вдруг коротко, устало улыбнулась.

– Тогда простите ещё раз. Нам некуда идти.

Мальчик дёрнулся.

– Мама, не надо.

– Тихо, Рен.

– Я не буду просить.

– А я буду.

Эвелина перевела взгляд на мальчика.

– Почему вам некуда идти?

Женщина сжала узелок.

– Мой муж был из младшей ветви Дома Вейл. После его смерти род признал старших сыновей от первого брака. А Рена… Рена велели отправить в дальнее поместье. Без имени. Без права на обучение. Без права появляться на семейных собраниях.

Рен покраснел от злости.

– Потому что крылья плохие.

– Рен…

– А что? Это правда. Они так сказали.

Эвелина присела перед ним, не обращая внимания на холодный камень пола.

– Покажешь?

Мальчик отступил на полшага.

– Зачем?

– Чтобы я знала, о чём мы говорим. Но только если ты сам хочешь.

Он смотрел на неё настороженно, почти сердито. Потом резко сбросил плащ.

За его спиной дрогнули крылья.

Маленькие для его возраста. Полупрозрачные по краям, с неравным сиянием жилок. Не уродливые. Не «плохие». Просто слабые, ещё не набравшие силы, будто кто-то слишком рано потребовал от них стать взрослыми.

Савер ахнул, но тут же получил от Брины локтем в бок.

Эвелина не ахнула.

Она поднялась.

– Красивые.

Рен моргнул.

– Вы врёте.

– Нет.

– Все говорят, что они позорные.

– Все – это очень шумное слово. Обычно за ним прячутся несколько трусливых людей.

Мира кашлянула, скрывая усмешку.

Мать мальчика закрыла лицо рукой. Плечи её дрогнули.

Рен смотрел на Эвелину так, будто пытался понять, где ловушка.

– Вы нас возьмёте?

Эвелина посмотрела на мокрую женщину, на мальчика, на его дрожащие крылья, на Лиру, которая стояла на лестнице и крепко прижимала к груди свою фарфоровую чашку.

– Да, – сказала она. – Но в этом доме есть правило.

Рен сразу напрягся.

– Какое?

– Здесь никто не называет себя позором.

Мальчик опустил глаза.

– Я постараюсь.

– Этого достаточно для начала.

К ночи в доме стало на двоих больше.

Рена с матерью поселили в зелёной комнате рядом с малой гостиной. Лира долго стояла у двери, пока Брина носила туда одеяла. Потом осторожно спросила, можно ли ей показать Рену, где не скрипит половица в коридоре. Рен сделал вид, что ему всё равно, но пошёл за ней почти сразу.

Эвелина наблюдала за ними из холла.

– Вот так всё и начинается, – сказала Мира.

– Что именно?

– Дом.

Эвелина обернулась к ней.

Мира стояла у подножия лестницы, держа под мышкой книгу расходов. Вид у неё был усталый, волосы выбились из пучка, на рукаве виднелась пыль, но глаза светились тем самым упрямым огнём, благодаря которому Белая Ива ещё не рассыпалась окончательно.

– Дом начинается не со стен, госпожа, – продолжила Мира. – Стены у нас, как видите, спорные. Дом начинается с того, что кто-то стучит в дверь и боится, что его прогонят. А ему говорят: входи.

Эвелина молчала.

Потом кивнула.

– Значит, завтра починим ворота.

– Зачем?

– Чтобы их можно было открывать.

На следующее утро слух уже обогнал дождь.

К обеду пришла вдова из Дома Ренар с двумя девочками-близнецами, у которых родовые знаки проявлялись не на ладонях, как положено, а под ключицами – из-за этого старшие родственники называли их «неправильно отмеченными». К вечеру у задней калитки появился подросток в чужом плаще, отказавшийся назвать имя, пока Томас не вынес ему хлеба и не сказал, что голодные тайны хуже сытых. На третий день Савер нашёл у конюшни маленького мальчика, который спал в сене и во сне светился слабым золотом, будто внутри у него тлела крошечная звезда.

Эвелина не спрашивала первым делом, из какого они рода.

Она спрашивала:

– Как тебя зовут?

И почти каждый раз в ответ слышала паузу.

Страшную паузу.

Потому что дети, которых прятали великие дома, не сразу верили, что их имя имеет значение.

Белая Ива оживала быстро и трудно.

В большой гостиной убрали чехлы с мебели. В малой устроили общую комнату для детей. На кухне Брина командовала так, что даже Мира предпочитала не спорить. Савер целыми днями бегал между крышей, колодцем и конюшней, каждый вечер клялся, что завтра рухнет без сил, и каждое утро вставал раньше всех. Томас починил замки на задних дверях, потом ворота, потом старый флюгер в форме ветви.

Эвелина работала вместе со всеми.

Она не умела перекрывать крышу, но научилась держать лестницу. Не разбиралась в конюшне, но могла носить сухую солому. Не знала, сколько нужно муки на двадцать человек, но быстро поняла, что «достаточно» у Брины означает «вдвое больше, чем вы думаете».

Вечерами она читала детям у камина.

Не старые родовые уставы, где половина слов служила только тому, чтобы доказать власть старших над младшими. Она читала сказания о первых домах, когда драконы ещё не строили высоких башен, а выбирали себе имя по поступку. В этих сказаниях крылья не решали всего. Важнее было – кого ты защитил, когда мог пройти мимо.

Однажды Рен спросил:

– А если дракон не защитил?

Эвелина почувствовала, как несколько взрослых в комнате замерли. Лира сидела у её ног, положив подбородок на колени, и тоже подняла глаза.

– Тогда он должен понять, почему не защитил, – сказала Эвелина. – И заплатить за это делом, а не красивыми словами.

– А если поздно?

Вопрос был не про сказание.

Эвелина это понимала.

Возможно, каждый в комнате понимал.

– Иногда поздно вернуть прежнее, – ответила она. – Но не поздно перестать быть тем, кто прошёл мимо.

В ту ночь она долго не могла уснуть.

Комната бабушки встретила её запахом старого дерева и сухих лепестков, застрявших между страницами книг. На стене висел портрет прежней хозяйки Белой Ивы – леди Аделины, женщины с мягким лицом и глазами, в которых всегда было больше знания, чем она произносила вслух. Эвелина в детстве считала, что бабушка умеет разговаривать с домом. Теперь, стоя перед её портретом, она уже не была уверена, что это детская выдумка.

На столе лежал конверт.

Эвелина нашла его в верхнем ящике, когда искала свечи. Письмо было запечатано белым воском без герба. Только тонкая веточка, вдавленная в печать.

На конверте рукой бабушки было написано:

«Эвелине. Открыть, когда вернёшься не гостьей, а хозяйкой».

Она держала письмо слишком долго.

Потом всё же сломала печать.

Внутри оказался один лист.

'Дитя моё, если ты читаешь это, значит, Дом Белой Ивы снова услышал твой шаг. Не бойся того, что стены встретят тебя трещинами. Камень чинится легче, чем честь. Бойся только одного: если к твоим дверям придут отвергнутые, а ты решишь, что у тебя слишком мало сил, места или права, чтобы открыть.

Наш дом не велик властью. Он велик памятью. Белая Ива всегда принимала тех, кого крылатые дома считали неудачной ветвью. Помни: дерево живёт не только верхушкой. Иногда корни знают правду раньше кроны.

Не открывай чёрные ворота, пока не узнаешь, кто стучит с той стороны'.

Эвелина перечитала последнюю строку трижды.

Чёрные ворота.

Она подняла голову и посмотрела в окно.

В северной части сада, за старым прудом, действительно были ворота. Низкие, кованые, потемневшие от времени, вплетённые в каменную стену, за которой начинался заброшенный участок. В детстве Эвелине запрещали туда ходить. Бабушка говорила: «Там сад, который ещё не решил, кого помнит».

Тогда это казалось загадочной игрой.

Теперь – предупреждением.

Снаружи ветви ив шевельнулись, хотя ветра не было.

Эвелина сложила письмо и убрала его в ящик.

Наутро у ворот Белой Ивы стоял всадник Арданов.

Не Каэль.

Молодой страж, тот самый, кажется, что вбежал в зал Совета с вестью о погасшем пламени. Он выглядел так, будто за последние дни почти не спал. Под глазами тени, плащ забрызган грязью, на груди герб Арданов, но без обычной гордой выправки.

Мира хотела выйти первой, но Эвелина остановила её.

– Я сама.

Всадник спешился, едва увидел её.

– Леди…

Он осёкся.

Эвелина заметила.

– Эвелина Белая Ива.

Страж склонил голову.

– Госпожа Белая Ива. Я прибыл с посланием от главы Дома Арданов.

Сердце повело себя предательски.

Оно не дрогнуло от нежности. Нет. Но слишком быстро вспомнило голос Каэля, его руку с почерневшим знаком, взгляд, в котором поздний вопрос уже не имел права на ответ.

– Говорите.

Страж замялся.

– Лорд Каэль просит… принять защиту.

Мира за спиной Эвелины издала такой звук, будто подавилась возмущением.

– Защиту? – переспросила Эвелина.

– У ворот могут появиться люди Совета. Некоторые дома считают, что дети, покинувшие родовые территории, должны быть возвращены. Лорд Каэль приказал выставить дозор на дороге и предупредить вас, что…

– Нет.

Страж моргнул.

– Госпожа?

– Передайте лорду Каэлю: Дом Белой Ивы не принимает защиту от Дома Арданов.

– Но он сказал, что это не просьба о возвращении. Только охрана дороги.

– Дорога не принадлежит Арданам.

– Госпожа, простите, но Совет может объявить…

– Совет уже объявлял достаточно.

Страж сжал поводья.

Он был молод, но не глуп. В его взгляде мелькнуло понимание, затем неловкость.

– Лорд Каэль сказал, что вы так ответите.

Эвелина не позволила лицу измениться.

– Тогда зачем послал вас?

– Он велел передать ещё одну фразу.

Мира шагнула ближе.

– Осторожнее, мальчик.

Страж опустил глаза.

– «Я не прошу тебя простить. Я прошу позволить мне не пройти мимо второй раз».

Эвелина молчала.

В саду за её спиной дети притихли. Она знала, что Рен, Лира и близнецы слушают из-за кустов, думая, что их не видно. Брина наверняка выглядывает из кухонного окна. Савер, скорее всего, забыл, что держит молоток. Белая Ива умела слушать целым домом.

Эвелина могла ответить резко.

Могла высмеять. Могла велеть передать, что Каэль уже прошёл мимо там, где это имело значение.

Но эти слова услышали бы дети.

А она не хотела учить их, что боль даёт право быть несправедливой.

– Передайте лорду Каэлю, – сказала она наконец, – что если он хочет не пройти мимо, пусть начнёт не с меня.

– А с кого?

– С тех детей, чьи имена его род вычеркнул из списков.

Страж кивнул.

– Я передам.

Он уже собирался сесть в седло, когда Лира вдруг выбежала из-за кустов.

– Подождите!

Эвелина обернулась.

– Лира.

Девочка остановилась, но не отступила. В руках она держала маленькую деревянную фигурку дракона – кривоватую, старую, с одним отколотым крылом. Эвелина не знала, где она её нашла.

Лира подошла к стражу и протянула фигурку.

– Передайте… нет. Не передавайте. Просто скажите ему, что в башне теперь темно.

Страж побледнел.

– Я знаю.

– Нет, – Лира покачала головой. – Вы видели темноту. А я слышала. Она зовёт снизу.

Эвелина резко посмотрела на неё.

– Что значит – снизу?

Лира прикусила губу, будто сама испугалась своих слов.

Страж осмотрелся, понизил голос.

– В башне после погасшего пламени открылась нижняя лестница. Старшие говорят, её раньше не было. Лорд Каэль запретил туда спускаться до решения Совета.

– Селеста знает? – спросила Эвелина.

– Леди Селеста велела замуровать проход до заката.

Мира тихо выругалась сквозь зубы, но без слов, которые нельзя было произносить при детях.

Эвелина почувствовала, как холодное предчувствие скользнуло вдоль спины.

Нижняя лестница. Чёрные ворота. Белая ветвь на стекле башни. Письмо бабушки.

Отдельные куски начали складываться в узор, но середина ещё оставалась тёмной.

– Возвращайтесь, – сказала она стражу. – И передайте Каэлю: если он позволит замуровать то, что открылось после разрыва клятвы, он снова выберет удобную тишину вместо правды.

– А если он спросит, откуда вы знаете?

Эвелина посмотрела на дом за своей спиной.

На детей у кустов. На Миру у крыльца. На белые ивы, шелестевшие без ветра.

– Скажите, Белая Ива помнит то, что Арданы пытались забыть.

Страж поклонился и уехал.

После его отъезда день уже не вернулся к обычным делам. Все будто продолжали чинить, мыть, носить, переставлять, но в доме появилось новое напряжение. Дети говорили тише. Мира чаще смотрела на северный сад. Эвелина несколько раз ловила себя на том, что прислушивается к дороге.

Не к шагам Каэля.

К событиям, которые он мог привести за собой.

Вечером она всё же пошла к чёрным воротам.

Одна.

Вернее, попыталась одна.

На полпути у пруда из-за старой беседки вышла Лира.

– Я не спала случайно, – сразу сказала девочка.

Эвелина подняла бровь.

– В плаще и сапогах?

Лира посмотрела на свои сапоги, потом на плащ.

– Очень случайно.

– Возвращайся в дом.

– Нет.

Слово прозвучало тихо, но неожиданно твёрдо.

Эвелина могла приказать. Могла взять за руку и отвести. Но вспомнила башню, вспомнила клетки с чистыми окнами и разрешения, которыми взрослые прикрывали страх.

– Почему ты хочешь идти?

Лира подошла ближе.

– Потому что я уже видела эти ворота во сне.

Северный сад начинался за прудом. Там деревья росли гуще, и даже белая кора ив казалась серой. Кованые ворота стояли между двумя каменными столбами. На них не было замка. Только переплетение чёрного металла в виде закрытых крыльев.

Эвелина остановилась в нескольких шагах.

Лира взяла её за руку сама.

Ворота молчали.

Но тишина вокруг них была такой плотной, что обычные звуки сада казались далёкими. Не слышно было ни лягушек у пруда, ни ночных птиц, ни скрипа ветвей. Даже дыхание Лиры рядом стало почти неслышным.

– Бабушка запрещала мне сюда ходить, – сказала Эвелина.

– Почему?

– Говорила, что за этими воротами сад, который ещё не решил, кого помнит.

Лира сжала её пальцы.

– А если он помнит меня?

Эвелина посмотрела на девочку.

– Почему ты так думаешь?

Лира не ответила.

Вместо этого она вдруг подняла свободную руку и указала на металл.

На чёрной поверхности ворот медленно проявлялась тонкая белая линия. Сначала одна. Потом вторая. Потом ещё. Они складывались в рисунок ветви – такой же, как трещина на стекле башни драконят.

Эвелина шагнула назад, увлекая Лиру за собой.

– В дом.

– Но…

– Сейчас.

В этот раз девочка не спорила.

Они вернулись быстро, почти бегом. В холле Мира ждала их с фонарём и таким лицом, будто знала всё заранее и была недовольна только тем, что её не позвали.

– Не открыли? – спросила она.

– Нет.

– Слава дому.

– Ты знала о воротах?

– Я знала, что леди Аделина велела держать детей подальше от северного сада. А ещё знала, что если старая хозяйка чего-то боялась, умный человек не проверяет это ночью.

Эвелина сняла плащ с Лиры.

– Завтра мы спустимся в архив.

– Завтра, – согласилась Мира. – При свете дня, с нормальными свечами и без детей.

Лира хотела возразить, но зевнула так широко, что Брина, появившаяся на пороге кухни, тут же увела её наверх.

Дом постепенно затих.

Эвелина обошла комнаты, как делала бабушка: проверила окна, посмотрела, спят ли дети, остановилась у камина в малой гостиной, где Рен устроился прямо на ковре, хотя ему выделили кровать. Его слабые крылья во сне чуть светились. Близнецы спали, держась за руки. Маленький мальчик из конюшни свернулся под одеялом и улыбался чему-то во сне.

Лира лежала в голубой комнате.

Эвелина вошла тихо, собираясь только поправить одеяло, но остановилась у двери.

Девочка спала беспокойно. Волосы рассыпались по подушке, пальцы сжимали край простыни. На стуле рядом стояла та самая фарфоровая чашка с белыми ветвями. В лунном свете узор на ней казался живым.

– Нет, – прошептала Лира во сне.

Эвелина подошла ближе.

– Лира?

Девочка не проснулась. Но её лицо изменилось. Черты стали строже, старше, словно сквозь детский сон на мир смотрел кто-то другой. Воздух в комнате похолодел. На стекле окна проступил бледный рисунок крыльев.

Лира открыла глаза.

Они светились не детским страхом, а древней, глубокой печалью.

– Мама, – сказала она голосом, который не мог принадлежать семилетнему ребёнку. – Они придут за тобой.

Эвелина застыла.

Сердце ударило один раз. Тяжело. Гулко.

– Кто? – прошептала она.

Лира медленно повернула голову к окну.

За стеклом, в далёкой темноте северного сада, белая ветвь на чёрных воротах сияла всё ярче.

– Не открывай чёрные ворота, – произнесла девочка чужим голосом. – Даже если он будет стучать твоим именем.