Текст книги "Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни (СИ)"
Автор книги: Алекс Скай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
– А какую ещё ей бы дали?
Марта резко повернула голову, и шептуны притихли.
Элина шла дальше.
Каждый слух падал ей под ноги, как камень. Она могла споткнуться. Могла поднять и бросить обратно. Но выбрала третье: идти по ним, как по мостовой.
У ворот дворца их догнал мальчишка лет двенадцати.
Он выскочил из-за каменного дракона так внезапно, что Марта едва не стукнула его узлом.
– Эй! Вы правда новая хозяйка старой пекарни?
Элина остановилась.
Мальчишка был худой, вихрастый, в куртке явно с чужого плеча. Лицо острое, глаза серые, наглые только наполовину. Вторая половина была настороженной и слишком взрослой.
– Правда, – сказала Элина.
– Тогда вам туда нельзя.
– Почему?
Он посмотрел на неё так, будто взрослые опять требовали объяснить очевидное.
– Потому что там ночью стены шепчут.
Марта вздохнула.
– Уже второй раз за пять минут. День становится всё лучше.
Элина присела, чтобы смотреть мальчику в глаза.
– Как тебя зовут?
– Тиш.
– Ты сам слышал, Тиш?
Он замялся.
– Все слышали.
– Я спрашиваю не всех.
Мальчишка насупился.
– Слышал. Когда дождь был. Я под навесом сидел. Там сухо. Сначала думал, крысы. Потом понял – не крысы.
– А кто?
Тиш понизил голос:
– Женщины.
Марта тихо выругалась себе под нос, но без грубости – скорее от желания хоть чем-то прикрыться.
Элина не отвела взгляда.
– Что они говорили?
– Не разобрал. Только одно слово.
– Какое?
Тиш посмотрел на печать в её руке.
– “Вернись”.
Снег падал между ними крупными хлопьями.
Элина медленно поднялась.
Где-то позади дворцовые ворота начали закрываться. Тяжёлые створки двигались с глухим скрежетом, отрезая её от прежней жизни.
Впереди, над крышами нижнего города, темнела монастырская башня.
– Покажешь дорогу? – спросила она.
Тиш сразу оживился.
– За плату.
Марта возмутилась:
– Ах ты маленький торговец чужим страхом!
– Я не маленький. И страх не чужой. Я тоже боюсь.
– Тогда почему идёшь?
– За плату.
Элина посмотрела на мальчика и впервые за весь день почувствовала не боль, не злость, не ледяное достоинство, а простую живую решимость.
У неё не было золота под рукой.
Не было дома.
Не было мужа.
Не было имени, которое открывало дворцовые двери.
Зато у неё была проклятая пекарня, женщина с узлом, мальчишка, готовый продать собственную смелость за будущую булку, и колокол, который звал её из места, где не должно было быть звонаря.
– Платы сейчас нет, – сказала Элина. – Но если доведёшь нас до пекарни, первая булка будет твоей.
Тиш прищурился.
– С корочкой?
– С самой хрустящей.
– И не маленькая?
– Честная.
Он подумал, затем протянул руку.
– Договорились, хозяйка.
Элина пожала его ладонь.
Слово “хозяйка” прозвучало странно.
Непривычно.
Но куда лучше, чем “брошенная жена”.
Тиш повёл их вниз по улице, ловко обходя замёрзшие лужи и колеи. Марта ворчала на скользкую мостовую. Элина шла молча, чувствуя, как город меняется вокруг неё.
Дворцовый квартал остался позади. Широкие улицы сменились узкими. Вместо резных балконов появились навесы лавок, вместо гербов – вывески с сапогами, бочками, караваями, иглами. Здесь пахло дымом, мокрой шерстью, свежим деревом, жареным луком и снегом, который таял на тёплых крышах.
Люди смотрели.
Конечно, смотрели.
Белое платье под серым плащом выдавало её с головой. Кто-то узнавал. Кто-то перешёптывался. Одна старуха у лавки с корзинами покачала головой и сказала достаточно громко:
– Не доживёт до утра в том месте.
Марта остановилась.
– А вы, матушка, доживите до ужина без сплетен. Тоже испытание.
Старуха раскрыла рот.
Тиш прыснул.
Элина тихо сказала:
– Марта.
– Что? Я только знакомлюсь с соседями.
– Нам с ними ещё жить.
– Вот пусть сразу знают, что мы дружелюбные, но зубастые.
Элина не смогла не улыбнуться.
Они свернули на монастырскую дорогу.
Здесь людей стало меньше. Дома стояли реже, будто город сам не хотел подходить слишком близко к старому холму. Камни мостовой потрескались. На заборах висел иней. Ветер пробирался между постройками с таким звуком, будто кто-то длинно выдыхал сквозь зубы.
Пекарня появилась за поворотом неожиданно.
Элина остановилась.
Даже после всех слухов вид оказался тяжелее, чем она ожидала.
Дом стоял у подножия монастырского холма, прижавшись к земле, как зверь, переживший долгую зиму. Два этажа из тёмного камня. Перекошенная крыша. Заколоченные окна. Вывеска на одной ржавой цепи. Старый двор, занесённый снегом и сором. Амбар с провалившимся углом. Колодец, накрытый треснувшей крышкой.
Над дверью висел выцветший знак.
Круглая печь.
И звезда над ней.
Такая же, как на печати.
Марта тихо сказала:
– Ну… зато место просторное.
Тиш хмыкнул:
– Когда взрослые говорят “просторное”, значит, всё плохо.
Элина сделала шаг вперёд.
Печать в её ладони стала горячее.
Дверь пекарни была закрыта. На ней не висел замок, только старая железная скоба. Снег перед порогом лежал ровно, без следов.
И всё же Элина чувствовала: внутри кто-то ждал.
Не человек.
Не зверь.
Сам дом.
Она поднялась на крыльцо.
Доски жалобно скрипнули, но выдержали.
Марта осталась на ступень ниже. Тиш – ещё ниже. Он уже явно жалел, что торговался за булку, а не за две и право убежать заранее.
– Может, завтра? – спросила Марта. – День был насыщенный. Развод, дворец, колокол без звонаря. Для первого знакомства хватит.
Элина положила ладонь на дверь.
Дерево оказалось не холодным.
Тёплым.
Почти живым.
Изнутри донёсся тихий шорох.
Будто кто-то провёл пальцами по муке на столе.
Элина закрыла глаза.
Перед ней всплыло лицо Рейнара. Чужая рука на его рукаве. Смех придворных. Кольцо на мраморе. Слово “бесполезна”, которое никто не произнёс, но все подумали.
Потом – материнский голос.
“Когда тебя лишат чужого дома, не проси новый. Вернись к старому огню.”
Элина открыла глаза.
– Я Элина Астер, – произнесла она. – Я пришла за тем, что моё по праву.
Дверь дрогнула.
Марта схватила Тиша за плечо.
– Только не кричи.
– Я ещё не начал!
Внутри что-то щёлкнуло.
Дверь медленно открылась сама.
Из тёмного нутра пекарни пахнуло пылью, старым деревом и свежим хлебом.
Тиш выдохнул:
– Я точно беру две булки.
Элина переступила порог.
Пол под ногами скрипнул, но не провалился. Сумрак внутри был густым, серым, наполненным пылью. Заколоченные окна пропускали только узкие полосы света. Вдоль стены тянулась длинная стойка, за ней темнели полки. Посреди зала стояли перевёрнутые столы. В углу виднелась лестница наверх.
А у дальней стены была печь.
Большая, старинная, сложенная из тёмного камня с красными прожилками.
В ней не горел огонь.
Но изнутри шёл алый свет.
Марта прошептала:
– Святые стены…
– Не упоминай стены, – нервно сказал Тиш. – Они тут слышат.
Элина сделала шаг к печи.
Алый свет стал ярче.
На покрытой пылью стойке что-то выделялось тёмным пятном. Элина подошла ближе и увидела отпечаток ладони. Женской. Чёткий, будто оставленный только что.
Рядом кто-то вывел пальцем по пыли одно слово:
“Наконец.”
Марта за её спиной перестала дышать.
Тиш очень тихо сказал:
– Хозяйка, я передумал. Можно мне булку на улице?
Элина смотрела на отпечаток.
Его форма совпадала с её рукой почти идеально.
Печь в глубине пекарни глухо вздохнула, и по стенам прошёл шёпот – неразборчивый, тревожный, женский.
Элина медленно сжала печать.
– Нет, – сказала она, не отводя взгляда от слова на пыльной стойке. – Теперь уже никто не будет ждать снаружи.
И в этот миг дверь за их спинами закрылась.
Не хлопнула.
Не заперлась.
Просто закрылась, словно старый дом наконец впустил тех, кого давно звал.
А где-то под полом, в глубине пекарни, ответил второй голос.
Низкий.
Чужой.
Совсем не женский.
– Астер вернулась.
Пекарня, где по ночам шепчут стены
– Астер вернулась.
Голос поднялся из-под пола не звуком даже, а тяжёлым дыханием камня. Он прошёл по доскам, по стойке, по заколоченным окнам, по ребрам Элины – и остановился где-то глубоко внутри, там, где ещё недавно лежала ледяная пустота после дворца.
Тиш тихо пискнул.
Марта, женщина крупная, земная и, как она сама уверяла, “не из тех, кто падает при виде тени”, схватила мальчишку за воротник и притянула к себе так резко, будто собиралась спрятать его в складках дорожного платья.
– Кто сказал? – выдохнула она.
Пекарня молчала.
Алый свет в старой печи дрожал ровно, без пламени, без треска, без дыма. В нём не было ничего похожего на обычный огонь. Он не облизывал камни, не просился наружу, не грел воздух так, как должен был бы. Но в комнате стало теплее, и Элина вдруг почувствовала, что снег, набившийся под подол платья, начал таять.
– Хозяйка, – шепнул Тиш, – я очень уважаю ваш деловой подход, но булки можно перенести на завтра?
Элина не ответила сразу.
Она смотрела на слово, проведённое в пыли рядом с отпечатком ладони.
“Наконец.”
Не “уходи”. Не “бойся”. Не “поздно”.
Наконец.
В этом слове было ожидание. Долгое, упрямое, почти обиженное. Будто старый дом ждал её не день, не три дня и даже не те годы, что она была женой Рейнара. Будто он ждал намного дольше, с тех самых времён, о которых мать говорила обрывками и всегда умолкала, стоило Элине задать лишний вопрос.
– Кто здесь? – спросила Элина.
Марта ойкнула.
– А вот этого, по-моему, спрашивать не надо.
– Надо, – сказала Элина. – Если я здесь хозяйка, я должна знать, с кем делю крышу.
– С крысами, сыростью и дурными слухами, – быстро сказал Тиш. – Их достаточно. Остальных можно не считать.
Половица под ногами тихо скрипнула.
Не от шага.
Сама.
По стене справа побежала тонкая дрожь. Пыль осыпалась с кривой полки. Старый дом словно потягивался после долгого сна, проверял балки, углы, потолок, щели в кладке. В глубине, за печью, что-то глухо стукнуло, потом ещё раз, уже тише.
Марта подняла подбородок, хотя пальцы на плече Тиша побелели.
– Слушай сюда, кто бы ты ни был. Мы люди мирные, но не глупые. У нас после сегодняшнего дня терпение короткое. Если пугаешь – делай это честно. Если помогаешь – тоже честно. А если просто шуршишь для важности, то у нас и без тебя забот хватает.
Тиш покосился на неё снизу вверх.
– Марта, вы сейчас ругаетесь с домом.
– А что? С людьми хуже получалось.
Элина невольно улыбнулась.
И в тот же миг в печи что-то вспыхнуло.
Не ярко. Не опасно. Просто алый свет на мгновение сложился в тонкую линию, похожую на улыбку.
Марта это увидела.
– Не смейте мне улыбаться, – сказала она печи. – Я ещё не решила, останусь ли.
Старый дом ответил длинным скрипом лестницы.
Тиш прошептал:
– Кажется, он вас тоже не нанимал.
Марта шлёпнула его по затылку, но несильно.
– Умник.
Элина подошла к стойке и медленно подняла ладонь над отпечатком. Не касаясь. Просто сравнивая.
Форма совпадала почти идеально. Те же тонкие пальцы, та же линия запястья, даже небольшой изгиб безымянного пальца. Только отпечаток в пыли был старше, глубже, словно оставлен не рукой живого человека, а памятью о ней.
Она должна была отступить.
Наверное, разумная женщина так и поступила бы: вышла на улицу, дождалась утра, позвала мастеров, стражу, чиновника от городского Совета, кого угодно, лишь бы не оставаться в проклятой пекарне наедине с шёпотом стен.
Но дворец научил Элину странной вещи: иногда самые опасные места не те, где говорят призраки, а те, где живые улыбаются тебе за столом.
Она положила свою ладонь поверх отпечатка.
Марта ахнула.
Тиш зажмурился.
Печь погасла.
Не полностью. Алый свет ушёл вглубь, будто дом задержал дыхание.
А потом под ладонью Элины пыль стала тёплой.
По стойке побежала тонкая золотистая искра. Она скользнула от её пальцев к краю мраморной плиты, затем к стене, вверх по трещине, к полке, к заколоченному окну. Доски на окне дрогнули, одна за другой, и между ними прорезалась узкая щель. Внутрь упал вечерний свет – бледный, снежный, но настоящий.
На полу проявилась линия.
Сначала Элина решила, что это трещина. Потом поняла: линия была слишком ровной. Она тянулась от стойки к печи, затем поворачивала к двери вглубь дома, почти невидимая под пылью, но теперь подсвеченная тёплым мерцанием.
– Это что? – спросил Тиш.
– Похоже на дорожку, – сказала Элина.
– Вот только не надо по ней идти, – сразу отрезала Марта. – В приличных домах дорожки ведут к кладовой. В неприличных – туда, где потом ищут только обувь.
– Дом хочет что-то показать.
– Дом мог бы сначала показать целую крышу.
Словно услышав, потолок над ними обиженно скрипнул.
Марта подняла палец.
– Не спорь. Я видела, как ты выглядишь снаружи.
Элина забрала ладонь со стойки.
На пыли остался второй отпечаток – свежий, её собственный. И рядом с первым они выглядели не как случайность, а как подпись под старым договором.
Она повернулась к Марте и Тишу.
– Вы можете выйти.
– А вы? – спросила Марта.
– Я останусь.
– Вот сразу нет.
– Марта…
– Нет. Не тем голосом вы со мной говорите. Дворец кончился. Тут, если хозяйка делает глупость, ей об этом говорят вслух.
Тиш поднял руку.
– Я тоже могу говорить вслух.
– Ты можешь молчать, – сказала Марта.
– Я лучше выйду и позову кого-нибудь.
– Кого?
Мальчишка открыл рот, потом закрыл.
Звать было некого.
Это простое понимание встало между ними тяжелее любого страха. У Элины больше не было дворцовой охраны. У Марты не было места при кухне. У Тиша, судя по всему, не было взрослого человека, который бросился бы за ним в проклятую пекарню.
Они трое стояли в доме, который город считал гиблым, и всё, что у них было, – взаимное упрямство, одна старая печать и обещание будущей булки.
Элина вдруг сказала:
– Мы не будем прятаться от собственного порога.
Марта посмотрела на неё пристально.
– Красиво сказано. Очень благородно. Почти глупо.
– Но вы останетесь?
– Разумеется. Кто-то должен сказать вам, когда красота закончится и начнётся настоящая беда.
Тиш вздохнул так, будто на него взвалили ответственность за весь край.
– Я тоже останусь. Но только потому, что дверь сама закрылась, а я не уверен, что она откроется, если попросить вежливо.
Он подёргал ручку.
Дверь открылась сразу.
Наружу ворвался холодный воздух и снежная крупа.
Тиш замер.
Марта скрестила руки на груди.
– Ну?
Мальчишка нахмурился, посмотрел на улицу, потом обратно в тёплый полумрак пекарни.
– Всё равно останусь. Там старуха с корзинами увидит и скажет, что я струсил.
– Значит, гордость, – сказала Элина.
– Нет. Репутация.
– Уличная?
– Единственная, какая есть.
Элина не стала смеяться. Слишком хорошо поняла.
Она подошла к двери и закрыла её сама. Не резко. Просто так, как закрывают дверь дома, в котором решили провести ночь.
– Сначала осмотрим нижний этаж, – сказала она. – Потом найдём, где можно развести обычный огонь, если получится. Ночевать лучше всем вместе, в главном зале. Печь трогать не будем, пока не поймём, что это за свет.
– Прекрасно, – сказала Марта. – Первый разумный приказ за вечер.
– Второй, – возразил Тиш. – Первый был про булку.
Элина взяла с полки обломок старой деревянной ручки, обмотала его найденной у стойки тряпицей и попыталась зажечь от алого света печи. Тряпица не загорелась. Свет лишь скользнул по ней и исчез, будто печь с презрением отказалась работать факелом.
Марта хмыкнула.
– Гордая какая.
– Печь или тряпица? – спросил Тиш.
– Обе.
Пришлось идти почти на ощупь.
Золотистая линия на полу помогала. Она не освещала весь путь, но мягко выделяла опасные места: провалившуюся доску, торчащий гвоздь, накренившийся ящик. Когда Тиш случайно шагнул слишком близко к тёмной дыре у стены, доска под его ногой скрипнула так грозно, что мальчишка отскочил.
– Она меня предупредила, – прошептал он.
– Или обозвала, – сказала Марта. – У скрипов богатый язык.
Они нашли кухонную комнату за основным залом.
Там всё было старым, но не безнадёжным. Длинный стол стоял под пыльным окном. На крюках висели формы, потемневшие от времени. В углу лежали пустые корзины. Несколько полок перекосилось, но не упало. Под потолком сохли связки старых льняных лент, уже серых от пыли. В большом шкафу обнаружились полотна, потрёпанные, но целые. Марта достала одно, встряхнула, тут же закашлялась и сердито сказала:
– Первое правило новой жизни: всё, что не двигалось семь лет, сначала выбивается на улице, а потом уже считается полезным.
– Запомню, – сказала Элина.
Марта посмотрела на неё немного мягче.
– Вы правда не умеете?
– Что именно?
– Работать в пекарне.
Элина провела пальцами по краю стола.
– Я умею слушать тех, кто умеет.
Марта на мгновение замолчала.
Потом кивнула.
– Тогда шанс есть.
Тиш уже успел заглянуть в шкаф, под стол, в пустую корзину и за дверь, ведущую в кладовую.
– Тут ничего нет, – сообщил он. – То есть совсем. Даже мыши ушли с вещами.
– Мыши умнее некоторых бывших супруг, – сказала Марта и тут же осеклась. – Простите.
Элина подняла глаза.
– Не надо.
– Что не надо?
– Ходить вокруг Рейнара так, будто его имя – осколок стекла. Да, он был моим мужем. Да, сегодня он отрёкся от меня при дворе. Да, это больно. Но я не рассыплюсь от каждого упоминания.
Марта медленно сложила полотно.
– Хорошо. Тогда скажу прямо. Мужчина, который выталкивает женщину из дома в снег и не даёт ей карету, не стоит того, чтобы ради него молчали.
Тиш поднял палец.
– И плащ дал плохой.
– Вот, – поддержала Марта. – Даже ребёнок понял.
– Я не ребёнок.
– Конечно. Ты деловой голодный мужчина небольшого роста.
Тиш, кажется, решил, что это почти комплимент, и промолчал.
Элина хотела ответить, но в этот момент из кладовой донёсся шорох.
Не домовой скрип.
Не дыхание стен.
Человеческое движение.
Марта мгновенно схватила со стола тяжёлую деревянную скалку. Элина даже не успела удивиться, откуда та взялась в её руке, будто Марта рождалась уже с готовностью защищать кухню от любых врагов.
Тиш спрятался за Элину, но выглянул сбоку.
– Там кто-то есть.
– Я тоже заметила, – сказала Марта.
– Может, это добрая тень?
– Добрые тени не шуршат в кладовой.
Элина подошла к двери.
– Выходите, – произнесла она. – Мы не причиним вам вреда, если вы пришли без злого намерения.
Марта покосилась на неё.
– А если со злым?
– Тогда Марта уже держит скалку.
– Вот теперь мне нравится, как вы распоряжаетесь.
За дверью стало тихо.
Потом кто-то чихнул.
Совсем по-человечески. Тонко, испуганно.
Тиш нахмурился.
– Это не тень.
Элина медленно открыла кладовую.
Внутри, между пустыми полками и перевёрнутым ящиком, сидела девочка лет восьми или девяти. Маленькая, бледная от страха, в слишком тонком платьице и с тёмными волосами, обрезанными неровно, словно ножницами пользовались в спешке. Она прижимала к груди завёрнутый в ткань деревянный свисток и смотрела на Элину так, как смотрят не на человека, а на приговор.
– Не отдавайте меня, – сказала девочка.
Марта опустила скалку.
Тиш высунулся сильнее.
– А ты кто?
Девочка сжалась.
– Никто.
Элина присела перед ней так же, как недавно перед Тишем на площади. Не слишком близко. Не сверху.
– У “никто” тоже бывает имя.
Девочка молчала.
– Моё – Элина.
– Я знаю, – прошептала она. – Стены сказали.
Марта закрыла глаза.
– Мне очень не нравится, когда в доме дети говорят такие вещи спокойно.
Элина не отвела взгляда от девочки.
– А как зовут тебя?
Девочка колебалась. Потом едва слышно ответила:
– Лисса.
Имя было мягкое, как крошка свежего хлеба.
– Лисса, почему ты здесь?
– Я пряталась.
– От кого?
Девочка сразу посмотрела на дверь.
Тиш тоже.
Марта сжала скалку снова.
– От людей старосты, – сказала Лисса. – Они сказали, что если старая пекарня открылась, надо проверить, кто туда полез. А если найдут меня, отправят обратно.
– Куда обратно? – спросила Элина.
Лисса упрямо поджала губы.
Тиш вдруг тихо сказал:
– В дом у канатного двора. Там детей берут на работу за еду. Не всех бьют. Только тех, кто медленно бегает.
Марта резко повернулась к нему.
– Ты откуда знаешь?
Тиш пожал плечом.
– Город маленький, если ты маленький.
Элина почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.
Не яркая, не ослепляющая. Совсем другая. Такая, что делает голос спокойнее, а взгляд твёрже.
– В моей пекарне никто не будет забирать ребёнка силой, – сказала она.
Марта посмотрела на неё долгим взглядом.
– Уже ваша пекарня?
Элина поднялась.
– Да.
В стенах прошёл тихий шёпот.
На этот раз слова почти разобрались.
Хо-зяй-ка.
Лисса подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то большее, чем страх. Надежда пугала её сильнее угроз.
– Мне можно остаться до утра? – спросила она. – Я тихо. Я умею подметать. И воду носить. И не брать лишнего.
– До утра можно, – сказала Элина. – А утром поговорим.
Девочка кивнула слишком быстро.
Тиш насупился.
– А ей булку дадут?
– Если к утру у нас появится булка, – сказала Марта, – ты, мальчишка, будешь делить.
– Я по договору первый.
– По совести – не последний.
Тиш хотел возразить, но посмотрел на Лиссу, на её тонкие пальцы, сжимающие свисток, и только пробормотал:
– Ладно. Половину. Но большую.
Девочка впервые чуть улыбнулась.
Совсем чуть-чуть.
Элина отвернулась к окну, чтобы никто не увидел, как сильно её задела эта крошечная улыбка. У неё ещё не было ни муки, ни денег, ни огня, которому можно доверять, ни целой крыши. А у порога уже собирались те, кого город выталкивал в щели.
Пекарня выбирала не только хозяйку.
Она, кажется, собирала своих.
В главный зал они вернулись уже вчетвером.
Алый свет в печи стал мягче. Золотистая линия на полу исчезла. Вместо неё на стойке проявился новый знак: круг, внутри которого тонкая звезда касалась лучами краёв. Такой же знак был на печати, на вывеске и, если память не обманывала Элину, на той самой пуговице, оставшейся от матери.
Марта усадила Лиссу на перевёрнутый ящик и строго сказала:
– Не двигаться. Если что-то зашепчет лично тебе – сначала зовёшь взрослых.
– А если оно скажет не звать? – спросила Лисса.
– Тем более зовёшь.
Тиш кивнул.
– Хорошее правило.
Снаружи стемнело быстрее, чем должно было.
Зимний вечер опустился на монастырскую дорогу, и заколоченные окна стали не защитой, а напоминанием: там, за стенами, город ждал. Ждал, когда новая хозяйка выбежит с криком. Ждал, когда проклятие прогонит её. Ждал, когда Рейнар окажется прав.
Элина подошла к одному из окон и осторожно отодвинула край доски.
На улице, у забора, стояли люди.
Не близко. Но достаточно, чтобы видеть пекарню.
Трое мужчин в плотных куртках. Старуха с корзинами, та самая, что пророчила ей не дожить до утра. Две женщины в платках. Подросток с фонарём. Ещё несколько силуэтов у поворота.
Они не подходили.
Просто смотрели.
– Зрители, – сказала Марта за её спиной.
– Они думают, мы убежим.
– Они надеются, что убежим. Тогда им будет о чём говорить неделю.
– А если не убежим?
Марта выглянула наружу, прищурилась.
– Тогда им будет о чём говорить месяц.
Тиш подошёл к окну с другой стороны.
– Вон рыжий. Это Бренн. У него лавка на Рыбной улице. Он всем говорит, что пекарню надо снести. А высокий рядом – мастер Горд. Чинит крыши, но дорого. Очень дорого. Если видит, что у тебя течёт на голову, цена сразу выше.
– Полезное знакомство, – сказала Элина.
– Только не говорите ему, что я сказал.
– Не скажу.
– А старуха с корзинами – это Оста. Она знает все новости до того, как они случаются.
Марта хмыкнула.
– Таких женщин лучше кормить, чем злить.
– Нам нечем кормить, – напомнил Тиш.
– Значит, пока будем злить.
Элина смотрела на людей за забором и вдруг поняла: это тоже испытание. Не призрачное, не древнее, не связанное со звёздами и печами. Самое обычное, городское. Если она спрячется в доме, слухи решат за неё, кто она такая. Если выйдет – придётся говорить с теми, кто уже приготовился смеяться.
Она устала от залов, где решали её судьбу.
Но площадь перед пекарней была не дворцом.
Здесь можно было начать иначе.
Элина направилась к двери.
Марта сразу шагнула за ней.
– Куда?
– Поговорить.
– Может, сначала хотя бы снять белое платье? Вы в нём как упрёк всему городу.
Элина посмотрела на испачканный подол. Снег, пыль, следы старого пола – платье уже не было дворцовым. Оно пережило развод, дорогу, пекарню и отпечаток в пыли.
– Пусть будет упрёком.
Тиш оживился.
– Я с вами.
– Ты остаёшься с Лиссой.
– Почему?
– Потому что ты знаешь город. Если кто-то попробует войти через заднюю дверь, ты поймёшь раньше нас.
Тиш расправил плечи.
Ответственность ему явно понравилась больше, чем запрет.
– Ладно. Но если будет драка, зовите.
– Не будет драки, – сказала Марта.
Потом подумала и добавила:
– Наверное.
Элина открыла дверь.
Холод ударил в лицо, но уже не показался таким страшным. После тёплой тьмы пекарни улица выглядела слишком обычной: снег, забор, чужие лица, фонарь, который качался в руке подростка.
Люди у забора притихли.
Элина вышла на крыльцо.
Марта встала чуть позади и сбоку, как живая крепостная стена.
– Добрый вечер, – сказала Элина.
Никто не ответил.
Рыжебородый Бренн первым сплюнул в снег, но не слишком близко к крыльцу.
– Вечер-то добрый. Только место недоброе.
– А вы пришли предупредить меня или убедиться?
Мужчина прищурился.
– Смотрю, дворцовая дама язык не потеряла.
– Сегодня многое потеряла. Язык оставила.
У старухи Осты дёрнулся уголок губ. Почти улыбка.
Бренн сделал шаг вперёд.
– Старая пекарня городу не нужна. От неё одни неприятности. Стены шепчут, дети лезут, крыша вот-вот кому-нибудь на голову упадёт. Наместник давно должен был снести её.
– Но не снёс.
– Потому что руки не дошли.
– Или потому что не смог.
Бренн замолчал.
Остальные переглянулись.
Элина заметила: попала. Они тоже думали об этом. Возможно, давно. Если место так опасно и так никому не нужно, почему его годами не убрали? Почему оно стояло у дороги, как заноза в ладони города?
– Вы сегодня вошли туда, – сказала Оста.
Голос у старухи был сухой, как осенний лист.
– Вошла.
– И дверь закрылась?
– Закрылась.
Кто-то ахнул.
Марта громко добавила:
– Открывается тоже. Проверено.
– До рассвета ещё далеко, – сказал высокий Горд, тот самый мастер по крышам. – Многие входили. Не все оставались.
– Что с ними случилось? – спросила Элина.
Горд пожал плечом.
– Уходили.
– Куда?
– Подальше.
– Сами?
Он не ответил.
Оста посмотрела на пекарню за плечом Элины.
– Это место не любит чужих.
– Возможно, поэтому ждало хозяйку.
По толпе прошёл шорох.
Бренн усмехнулся.
– Хозяйку? Вы? Простите, бывшая леди, но хозяйство – это не подпись в свитке. Тут надо вставать затемно, считать каждую монету, знать, где брать товар, кому верить, кого гнать со двора. Дворцовые руки такого не умеют.
Элина опустила взгляд на свои ладони.
Они действительно были не руками Марты. Не руками женщины, которая всю жизнь месила тесто, таскала воду, чинила, чистила, поднимала тяжёлое. На её пальцах ещё остался след от снятого кольца. Кожа была тонкой, почти прозрачной на морозе.
Но сегодня эти руки не дрогнули в тронном зале.
И открыли дверь дома, которого боялся город.
– Значит, научатся, – сказала она.
Бренн рассмеялся.
– И чем же вы завтра торговать будете? Пылью? Старыми досками? Сказками про род Астер?
При имени Астер люди снова переглянулись.
Элина это запомнила.
Они знали больше, чем говорили.
Или боялись того, что знали.
– Завтра я открою дверь, – сказала она. – Это первое. Послезавтра вымою окна. Потом найду, кто починит крышу за честную цену, а не за цену моего отчаяния.
Горд кашлянул и отвёл глаза.
Марта тихо, почти довольно фыркнула.
– Потом, – продолжила Элина, – в этой пекарне снова появится хлеб. Не для того, чтобы доказать что-то дворцу. Не для того, чтобы спорить со слухами. А потому что город, который умеет только ждать чужого падения, заслуживает хотя бы одного места, где ждут не падения, а утра.
На этот раз молчание было другим.
Не дворцовым.
В нём не было шелка, лилий и политических улыбок. В нём были снег, голодные глаза, усталость, недоверие и тонкая, почти невидимая щель, через которую могла бы пройти надежда, если бы её не спугнули резким движением.
Оста первой опустила взгляд.
– Красиво говорите.
– Я училась среди тех, кто красиво лгал.
Старуха посмотрела на неё внимательнее.
– А вы?
– А я устала.
Ответ оказался слишком честным.
Бренн хотел что-то сказать, но из пекарни вдруг донёсся стук.
Один.
Глухой.
За ним второй.
Потом третий.
Люди отпрянули от забора. Подросток едва не выронил фонарь. Горд пробормотал что-то невнятное и сделал знак рукой, будто защищаясь от дурного глаза.
Марта резко обернулась.
– Это ещё что?
Стук повторился.
Теперь уже не из стен.
Из печи.
Тиш высунулся в дверной проём, бледный, но старающийся выглядеть старшим мужчиной в доме.
– Хозяйка, – сказал он слишком спокойно, и от этого у Элины похолодели пальцы, – там в печи что-то написалось.
– Что именно?
Тиш сглотнул.
– Не знаю. Я не все буквы хорошо знаю. Но Лисса сказала, что это имя.
Элина шагнула обратно к двери.
За спиной кто-то из горожан прошептал:
– Началось.
Она остановилась и посмотрела на них через плечо.
– Нет, – сказала Элина. – Продолжилось.
И вошла в пекарню.
Тиш отступил, пропуская её. Лисса стояла у дальней стены, прижимая свисток к груди. Девочка была белее мела, но не плакала. Марта закрыла дверь, оставив горожан снаружи, хотя их тени всё ещё двигались за щелями окон.
Алый свет в печи поднялся выше.
На каменной поверхности над устьем проявлялись буквы. Не вырезанные. Не написанные мелом. Они проступали прямо в камне, как жар под кожей.
Элина подошла ближе.
Имя было коротким.
“Селена.”
Марта нахмурилась.
– Это кто?
Элина не ответила.
Она знала это имя.
Не из документов. Не из рассказов Рейнара. Не из городских слухов.
Из детства.
Мать произнесла его однажды ночью, когда думала, что Элина спит. Сидела у окна, держала в руках ту самую серебряную пуговицу со звездой и шептала:
“Селена, прости. Я не смогла вернуться.”
Тогда Элина решила, что Селена – старая подруга матери.
Теперь имя горело на печи проклятой пекарни, которую дом Вейранов почему-то держал в списке ненужного имущества.
– Это связано с моей матерью, – сказала Элина.
Тиш открыл рот.
Марта медленно повернулась к ней.
– Вы уверены?
– Нет. Но я это имя слышала от неё.
Печь глухо вздохнула.
На камне под именем проступила новая линия.
Не слово.
Стрелка.
Она указывала вниз.
К полу.
К тёмной двери за печью, которую они ещё не открывали.
Марта сразу сказала:
– Нет.
Тиш одновременно сказал:
– Я туда не пойду.
Лисса прошептала:
– Там холодно.
Элина посмотрела на девочку.
– Ты была там?
Лисса опустила глаза.
– Один раз. Дверь сама открылась, когда я пряталась. Я хотела спрятаться глубже, но услышала плач.
Марта крепче сжала скалку.
– Чей?
– Женский. Много женщин. Они не звали меня. Они звали её.
– Кого? – спросила Элина, хотя уже знала ответ.
Лисса подняла на неё испуганные глаза.
– Вас.
В пекарне стало совсем тихо.
Даже стены перестали шептать.
Снаружи за окнами ждали горожане. Где-то далеко, в дворце, Рейнар, возможно, уже спрашивал канцлера, что значит имя Астер и почему колокол старого монастыря ответил на её подпись. Внутри дома старинная печь показывала имя из прошлого и указывала вниз, туда, где скрывалось то, что прежние хозяева, судя по всему, предпочли оставить под замком без замка.
