355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Альберто Виллолдо » Город Солнца » Текст книги (страница 1)
Город Солнца
  • Текст добавлен: 28 сентября 2016, 22:04

Текст книги "Город Солнца"


Автор книги: Альберто Виллолдо


Жанр:

   

Эзотерика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Альберто Виллолдо. Город Солнца

Перев. с англ. – М.: «София», 279 страниц Издана в России «Трансперсональным институтом» в 1996 г. тиражом 3000 экземпляров.

Малькольму Дэну Джендресену, Яну Педро Маккаллоху Виллолдо, отцу и сыну.


ПРЕДИСЛОВИЕ

Весной 1988 года д-р Альберто Виллолдо возвратился в Перу, чтобы разыскать друга, который впервые открыл ему древнюю сокровищницу перуанских целителей и знахарей. То, что началось в 1973 году романтическим походом по джунглям Амазонки в поисках легендарного снадобья, превратилось в труд всей жизни, изучение и практику древнего американского шаманизма.

В 1988 году Альберто приобщал Запад к современным формам древней психологии, а я писал текст книги о его приключениях в Южной Америке: «Четыре направления – четыре ветра». В той книге мы попытались построить модель человеческого сознания, положив в основу «путешествие на Четыре Стороны Света», своеобразный маршрут к достижению высших состояний бытия. Эта удивительная одиссея, размеченная четырьмя главными направлениями Волшебного Круга, оказалась поиском, странствиями героя, приключениями разума, тела и духа, чуждыми для тех из пас, кто сросся корнями с Западом и чья вера опирается на редукционистскую науку и на теологию искупления.

И еще не высохли чернила на рукописи «Четырех Ветров», как сама собой начала писаться эта новая книга.

Альберто вернулся в Перу, чтобы разыскать Антонио Моралеса, и опять очутился на волшебной и коварной тропе «Смотрителей Земли», первых сказочников, первых психологов. Задача шаманов всегда состояла в том, чтобы поддерживать связь с силами Творения, познавая и осваивая области человеческого сознания, осмысливая чувственный опыт. И они, шаманы, раскрывали свои приключения в сказаниях; они инвестировали в общество прибыль от своих видений.

К концу второго тысячелетия мы свыклись с традициями, которые возникли из сказаний об опыте и приключениях мужчины и женщины, совершивших великие путешествия и открытия, причем многие из них происходили тысячу и больше лет тому назад. Сегодня легко поверить, что никаких новых границ нет; столь же легко и удобно довериться опыту других людей. Но границы тысячу лет назад так же сильно отличались от нынешних, как мы отличаемся от людей, рассказавших самую первую сказку. Мы все пионеры, но редко кто из нас дает себе труд или пользуется возможностью проверить, что же на самом деле скрывается или просто лежит за знакомым словом.

Старые мифы, с которыми мы выросли, – сказания о древних богах и героях – больше не действуют. Наши стандарты, системы ценностей и принципов атрофируются за ненадобностью. Достигнув верховенства в физическом мире, мы, похоже, сняли с себя ответственность за что бы то ни было. Наши глаза остекленели, челюсти отвисли, и мы без конца суетимся, озабоченные «умением жить», вместо того чтобы просто жить, и довольствуемся компромиссами, стандартной продукцией в целлофане, коммерческой системой ценностей и эгоистическими принципами, и все это искушает нас тратить свои деньги, а значит, и время, чтобы накопить как можно больше вещей.

Но, в конце концов, жизнь состоит не в том, чтобы завоевать место на рынке и, утратив понятие об изобилии, жертвовать другими ради выручки; не менее нелепо и убегать в горы, и трясти там погремушкой и бить в барабаны, изображая индейца.

Перед вами рассказ о приключениях одного человека в мире неведомом для большинства читателей, хотя это мир наших общих предков. Рассказ – это сосуд, в котором содержится опыт; это – новый сосуд, изготовленный по простому древнему образу, и содержащийся в нем опыт тоже новый. Все это происходило несколько лет тому назад, и все это правда.

Эрик Джендресен [Ендресен].

1 февраля 1992 года.

Саусалито, Калифорния.

«I al jrj asimismo decian que era Lagrimas que el Sol llorava» – Conquista I Roblacion del Piru, M.S.Cieza de Leon

(«А о золоте тоже они говорят, что это слёзы, пролитые солнцем.»)


ПРОЛОГ

Андах, на высоте 14000 футов, каждый шаг – размышление. Иначе – невозможно: вы тут же окажетесь жертвой усталости, которая таится, ожидает вашей неуверенности, минутной рассеянности или сбоя дыхания.

Стоит мне споткнуться, замедлить темп – и я попался: я зашатаюсь, дыхание сразу участится, легкие и сердце застонут от напряжения, болезненно закружится голова и неприятная испарина выступит на теле, зябнущем от свежего разреженного воздуха. Но гора бережно ведет меня, подталкивая к сегодняшней цели, – лишь бы каждый шаг был размышлением.

Каждый шаг. Два шага. Три.

Отрываю взгляд от своих башмаков, ступающих по узкой тропе инков, и смотрю вверх, где тысячью футами выше начинается граница снегов; и я вижу перевал – это Хуармихуаньюска, Перевал Мертвой Женщины, след, оставленный людьми еще до Колумба.

Мой путь лежит туда, но он почти неразличим, слабая царапина на склоне горы. Я прикрываю глаза от слишком яркого белого неба и оглядываюсь, я хочу посмотреть хоть на что-нибудь, кроме того недостижимого места среди снегов. Слева крутой подъем, 1200 футов терракоты с торчащими там и сям гранитными включениями и пучками высокогорных трав. Прямо передо мной долина и снова подъем; там повсюду видны островки снега, закрытые от солнца вершиной горы.

Справа внизу – ничего, что могло бы задержать меня, если бы я оступился в сторону желто-зеленого пастбища; там, в долине, над самым краем леса, над зарослями лиан, преющими листьями и оранжевым мохом, парит кондор…

Я слышу, как он приближается. Сквозь стук собственного сердца я слышу другой звук, непрерывный, прыгающий, передвигающийся; это болтается его ноша, рюкзак, надетый на голую спину, подскакивает и падает в такт его шагам. Дышит ли он? Я холодею от этой мысли. Нет, он не увидит меня в таком состоянии. Я останавливаюсь.

Я сбрасываю рюкзак и приваливаюсь к неровному каменистому склону. Ноги деревенеют от теплой боли, и я вытягиваю их перед собой. Боль проходит быстро, ее замещает вялость. Тело отдыхает и не желает двигаться.

Я смотрю вниз на пройденный мною путь и вижу скалу, возле которой я проходил в тот момент, когда заметил кондора. Я не вижу его, но он приближается. Я слышу трение его башмаков о древние каменные плиты. Я наклоняюсь вправо, расстегиваю молнию рюкзака и достаю из кармана дневник. От утренней сырости его обложка деформировалась, страницы стали волнистыми. Я записываю карандашом:.

Я не вижу его, но он приближается. Он быстро движется по тропе вслед за мной. Он не сможет опередить меня.

Но я уверен почему-то, что это удовлетворит его извращенный вкус к игре и он отвяжется от меня, и я не буду ощущать на себе его взгляд с высоты.

Мачу Пикчу остался позади в двух днях ходьбы.

Острие карандаша замедляет свое движение.

Замедляется, возвращается к обычному ритм сердца, выравнивается дыхание. Я глубоко вдыхаю бодрящий горный воздух. Я один в горной долине в Андах, на тропе, которую Дети Солнца выложили гранитными блоками много сотен лет тому назад. Сейчас я ничего не слышу, только шелест ветра в распростертых крыльях орла далеко внизу.

4 января 1988 года Сан-Франциско.

Новый год, и я начал повое путешествие в моем сне… или там, где гуляют сны. Я записываю их, иначе память тает, исчезает и не дает мне покоя; я начинаю подозревать, что уже видел его раньше.

В этом сне я шел по немыслимой тропе вдоль левого склона крутой долины в Андах, стремясь добраться до перевала между двумя вершинами гор. Я совершенно выбился из сил и чувствовал себя как рыба, вынутая из воды, – но я узнал это место! Я знал его, как знают все во сне.

Я знал, что я прошел через джунгли и вошел в долину, затем по ручью проследовал к невысоко расположенному пастбищу; дальше склоны долины сразу стали круче и выше. Я шел по древней тропе вдоль горного склона, все выше, к перевалу. И я знал название этого перевала…

И, словно все это было недостаточно живым и вызревшим для классического анализа, кто-то следовал за мной. Или я следовал за ним. Вот тут у меня неясность. И эта неясность как раз напоминает мне мой первый сон. Он идет по моим следам, и в то же время меня что-то подзуживает выследить его. Я даже помню, как остановился, чтобы перевести дыхание и дождаться его, и как писал об этом здесь, в дневнике.

Мачу Пикчу остался позади в двух днях ходьбы. Я так и не видел его лица.

Я иду дальше, и я преследую. Во всяком случае, я продолжаю мой путь, чтобы возвратиться к месту, где я был, по дороге, которой я никогда не ходил, с попутчиком, которого я никогда не видел.


ЧАСТЬ 1. ПЕРВАЯ ИЗ КОГДА-ЛИБО РАССКАЗАННЫХ СКАЗОК

*1*

Я никогда толком не знаю,

Насколько можно верить моим рассказам.

Вашингтон Ирвинг.

– Так на чем я остановился?

– На самом начале, – сказал чей-то голос.

– Первая из когда-либо рассказанных сказок, – сказал другой.

Вокруг костра тесный круг лиц, загорелые неподвижные маски. Тела укутаны в спальные мешки или пончо и прижимаются друг к другу от холода.

Я взглянул вверх, щурясь от пламени, я поискал глазами кромку каньона в двухстах футах над нами. Кромку можно было различить только как ту часть темноты, где начинаются звезды. Черный балдахин, усеянный звездами, перекинулся от края до края каньона. Луна пересекла его несколько часов назад; при ее серебристосером свете, залившем каньон Шелли, мы успели собрать костер. И вот теперь только звезды ярко блестят в холодном ночном воздухе да наш костер горит на самом дне. Мы приплыли в Альбукерке вчера, 15 января 1988 года.

Нас двенадцать: три психолога, один доктор медицины, два адвоката, художник, архитектор, физик, музыкант, балетный врач и какой-то работник министерства обороны. Мы встречались летом и осенью в Большом Каньоне и в Долине Смерти и все подружились. Вчера мы подъехали к северо-восточному углу Аризоны, а затем два часа шли пешком по каньону Шелли. Сегодня утром мы совершили четырехчасовым марш по дну каньона, пока добрались до скальных пещер, в которых жили когда-то анасази; и наконец, еще шесть часов шли до этого узкого, как коробка, бокового каньона, где мы должны погрузиться в то, что первые обитатели этих мест называли «царством совершенства и древнего знания»; это и есть самое эзотерическое из четырех направлений Волшебного Круга. Мы в стране хопи. Это резервация навахо, но каньон Шелли считается местом рождения анасази, «первого народа», «древних людей», предков хопи – одного из исчезнувших племен Америки.

Я зажег спичку, подержал ее над набитой табаком трубкой и глубоко затянулся; пламя втянулось в табак, аромат втянулся в мои легкие. Я выпустил облако дыма и стал наблюдать, как оно рассеивается, разодранное в клочья горячими струями воздуха от костра; костер шипел, трещал и стрелял искрами именно так, как полагается. Я утрамбовал пальцем табак в трубке, снова зажег ее и передал соседу слева.

– Первая из когда-либо рассказанных сказок, – сказал я, – была мне рассказана при свете костра. Это самый лучший свет, при котором следует писать, любить и рассказывать. Эту сказку рассказал мне шаман. Это было в Перу. Много лет назад.

Я закрыл глаза и подождал, пока свет пламени проникнет сквозь мои веки и заиграет красно-оранжеватыми оттенками. Я прислушался к шипению и треску костра и наклонился вперед; огонь дышал мне в лицо, обжигая щеки. В это мгновение я знал, что если открою глаза, то увижу перед собой Антонио, профессора Антонио Моралеса: он сидит напротив, укрывшись пончо и скрестив ноги под собой, рядом с ним на земле лежат его шляпа, палочка и небольшая котомка.

Настроенный на момент и ритм этого места, времени и гибкого пространства, я знал, что могу оставить сейчас свое занятие и вести беседу с ним через годы и тысячи миль расстояния. Эта возможность застала меня врасплох. Как всегда. Я уже привык попадаться врасплох.

Я поблагодарил моего старого компадре за присутствие и, улыбаясь, вернулся к своему делу. Я открыл глаза и увидел приблизившиеся к огню лица друзей. Мой голос был едва громче шепота, когда я произнес:

– Вы помните эту сказку.

Я обвел взглядом их лица и улыбнулся:

– Не помните? Первую сказку? Не может быть. Вспоминайте, Она началась тогда, когда Солнце уронило слезу.

Трубка обошла весь круг. Белая рука, выпроставшись изпод черного свитера, протянула ее мне. Я взял трубку обеими руками и кивнул. Я втянул из нее полный рот дыма и выпустил его вниз, на свою штормовку.

– Время было молодым, когда Солнце уронило слезу и она упала на Землю. Земля тогда была девушкой, а Солнце – самым ярким светилом на небесах. И Земля ухаживала за Солнцем, она летала вокруг своего возлюбленного и сама вращалась, как танцовщица в пируэтах, стараясь показать ему себя со всех сторон, соблазняя Великое Светило своей зелено-голубой красотой; рядом постоянно присутствовала Сестрица Луна, «lа comadrona», старшая подружка.

Я передал трубку налево. Она была достаточно полна для еще одного круга.

– Теперь уже известно, что Солнце всегда было благосклонным к Земле, но тогда был такой период времени, когда Луна приняла на свой счет знаки внимания со стороны Великого Светила. Однако свет Солнца всегда был устремлен на Землю, потому что она была истинным предметом его страсти. Старая Дева Луна отступила перед их любовью и, хотя была очень предана Земле и неизменно сопровождала ее, все же решила, что негоже ей все время смотреть на любовников, и стала скрывать свою печаль в тени.

«И вот однажды, в то время когда лик Луны был закрыт облачным покровом, Солнце и Земля, освободившись от опеки бледнолицей компаньонки, завершили свою любовь брачным таинством».

Я перевел дыхание, улыбнулся, несколько раз кивнул головой. Получалось неплохо; слова появлялись сами собой, лица улыбались и придвигались еще ближе к огню, где горячий воздух подхватывал слова и уносил их ввысь.

«Конечно, в течение некоторого времени Земля была беременна жизнью. От плода поднялись и разлились моря, потому что жизнь росла в океанской утробе Земли.

А Сестрица Луна, преданная хозяйка, стала повивальной бабкой, потому что всем известно, что моря повинуются ей».

«И наступил день, когда Солнце усмехнулось, Луна засияла, Земля вздохнула – и родилась жизнь».

«И тогда Солнце уронило слезу радости, и она упала на Землю».

Я подбросил кусок дерева в огонь. Старые головешки рассыпались, от них брызнули снопы искр.

– Вспоминаете?

Трубка снова вернулась ко мне. Она уже остыла, и я постучал чашечкой по ладони; из нее вылетело облачко пепла.

«И она упала на землю Каменных Людей, – продолжал я.

– Это была огненная слеза».

– Каменных Людей? – переспросил чей-то голос.

– Каменных Людей, – повторил другой.

– Они первые рассказали эту сказку.

– Вот почему мы помним ее, – сказал я. – Нам ее рассказали Каменные Люди.

Я обернулся, чувствуя, что и другие последовали за моим взглядом. Я вглядывался в темную скалистую стену позади меня, в контуры каньона, окружавшего и хранившего нас.

– Видите, еще до растений и животных здесь были Каменные Люди, – сказал я. – И когда из океанской утробы вышла жизнь, Каменные Люди собрались вокруг пролитой Солнцем огненной слезы и стали размышлять, что же им теперь делать.

– Они окружили огонь, – сказал голос, – и пока их круг не был разрушен, огонь оставался внутри него и продолжал гореть, и было тепло и светло даже тогда, когда Солнце освещало другую сторону Земли.

– Но оставалась одна проблема, – сказал я, – что же все-таки делать с этой огненной слезой. Вы помните?

Я посмотрел на лица, а наблюдал за их глазами.

Некоторые уставились в огонь, словно в трансе; другие смотрели вниз, будто робея или же напряженно придумывая, что добавить к рассказу.

– Они шли отовсюду, Каменные Люди, – сказал голос слева.

– Даже из моря, – добавил еще один.

– Они двигались очень медленно, – сказал первый.

– Это верно, – сказал я. – И гладкие Морские Камни высыхали возле огня, они чувствовали, как влага покидает их, превращаясь в пар, и Каменные Люди понимали, что это волшебная огненная слеза и ее необходимо сохранить. Но как?

Молчание. Я ожидал, наблюдая за лицами. Они смотрели в огонь или на охватывающий его круг из камней; я молчал, а костер шипел, трещал и сыпал искрами.

– Они были в замешательстве, – раздался голос, такой ясный, что, казалось, он прорезал ночь. – Тех, кто образовал первый круг, длительное время поддерживали и подменяли другие, и все они знали, что они должны найти место для волшебного дара или же оставаться в круге навечно, навсегда остаться хранителями огня. И Луна много раз показывала полное лицо, а Земля все танцевала и танцевала вокруг Солнца, и все это время Каменные Люди держали совет, стоя вокруг огня, обдумывали свои действия. Их спор продолжался очень долго, потому что на каждое слово, которое им приходилось произносить, уходил целый год.

– Вот видите, – сказал я после минутного молчания, – вы все помните.

Но в тот же миг узнал собственный голос, прорезавший ночь. Я просто не осознавал этого, пока говорил. Шел некий процесс: слова были не мои, хотя и складывались моими устами. Я невольно вздрогнул, затем сделал глубокий вдох и помолился, чтобы процесс распространился на всю группу. Я закрыл глаза и снова подхватил нить рассказа.

– Вы помните, что Каменные Люди не измеряли времени, а жизнь продолжала разрастаться на побережьях Земли. Она возникла из морской утробы и теперь гнездилась на груди Земли, а огонь все еще горел в центре все растущего крута Каменных Людей. И были среди них такие, кто рассказывал о великой пещере в центре Земли, откуда они и сами были родом. Все были согласны, что там – лучшее место для этой мерцающей слезы, но никто не знал, как ее туда доставить. Я снова посмотрел на лица. Теперь многие кивали головой, глядя на огонь, и улыбались. Настроение поднялось. Я бросил еще один сук в огонь.

– Что же произошло? – спросил один голос.

– Вспоминай, – сказал другой.

– Закройте глаза и вспоминайте, – сказал я. – Мы находимся на земле предков, в доме анасази, тех, кого хопи называли «первыми людьми». Все ответы здесь. Найдите их. Их нужно только вспомнить. Это очень легко.

Я закрыл глаза и стал вдыхать местный воздух, представив своему сознанию бродить где угодно.

– Тот круг не мог удержаться, – сказал голос. – Правда ведь?

– Земля дрожала от их движения, – отвечал другой, – но Каменные Люди не могли больше удерживать предмет своего восхищения, и огненная слеза растеклась на четыре стороны.

Последовала продолжительная пауза.

– Она искала трещины, – сказал я. – Она наполняла расщелины в скалах, стекала в глубокие пропасти, следовала вдоль подземных рек, неизменно стремясь к центру Земли. И там она будет гореть вечно.

Я открыл глаза и увидел улыбки. Я коснулся земли и взглянул вверх, на кромку каньона.

– Здесь, – сказал я. – Это происходило здесь.

Вот каким образом огонь попал на Землю. Он не был украден у богов, как утверждают многие наши мифы. Это был дар, слеза радости гордого отца.

Я сложил ладони вместе и наклонился, непроизвольно благодаря мгновение.

– Вот почему Луна прячет свое лицо, вот как страсть Солнца пылает глубоко в сердце Земли. Вот почему мы строим круг из камней, когда разводим костер. И вот почему в некоторых камнях, камнях, которые помнят, содержится сила Солнца. И когда их головы соприкасаются и вспоминают историю, то их память вспыхивает искрой той слезы, того древнего пламени. Человек использует эту искру, чтобы высвободить свет Солнца из сучьев дерева и разжечь костер. Но это уже другая часть сказки, – закончил я.

Мы все посмотрели друг на друга. Мы улыбались. Мы все услышали первую сказку, рассказали первый миф; все как-то участвовали в формировании памяти.

Вот так мы рассказали сказку, сидя вокруг костра; скорее даже сказка рассказалась сама собой, причем постановка и декорации были столь же драматичны, сколь прост сам сюжет. Черная, как ночь, коробка каньона, дыра в Земле с огнем посередине, двенадцать человек вокруг одной стихии, которая защищает нас от холода другой, целая семья, несущаяся на гребне мысли, и миф о сотворении, рассказанный без усилий – ибо силовой мозг молчал, и мы свободно слушали музыку местности и, может быть, давали высказаться памяти.

Завтра я расскажу им последнюю часть, которой заканчивается первая из когда-либо рассказанных сказок. Так должно быть. Каждый раз, когда она рассказывается, это происходит впервые. И, конечно, она правдива. Но сегодня самым важным было то, что мы кое-как вспомнили, воссоздали обстоятельства сотворения мира и – открыли свое воображение.

Я сидел возле догорающего костра, после того как все расползлись по своим палаткам. Мне было неудобно сидеть на корточках, кутаясь в стеганую куртку на гусином пуху. Вчера днем, когда я замыкал наше шествие по каньону, ко мне впопыхах возвратился один из участников. Он на ходу зацепил что-то ботинком, и это что-то оказалось человеческим черепом.

Мы остановились под горячим послеполуденным солнцем, осветившим коричневато-красные стены каньона, и, подобно Гамлету и Горацио, завороженно смотрели на потрескавшийся, облепленный землей череп в наших руках.

Мы не стали философствовать над ним, тратить время на размышления о содержавшемся в нем мозге и о личности его владельца, а поспешно и с молитвой зарыли его в том же месте, где он был найден. Мы шли по священной земле, и я вспомнил то, что сказал мне Антонио, когда я в последний раз видел его в эхо-комнате за Главным Храмом в развалинах Мачу Пикчу. «Стань на наши плечи, чтобы увидеть далекий горизонт», – сказал он как раз перед тем, как выйти на солнечный свет. Он что-то еще сказал о будущей встрече, закинул котомку за плечо и исчез из моей жизни. Стань на наши плечи, плечи предков. Здесь они находились на глубине дюйма в сухой глинистой земле…

Кто-то наблюдал за нами в эту ночь. Я видел его силуэт на кромке каньона над нашим костром, видел, как он движется на фоне звезд. Вероятно, наш проводник или его брат.

До самого входа в каньон нас сопровождал молодой навахо, профессиональный проводник. Он предупредил, что утром его брат встретит нас у бокового каньона с грузовиком, чтобы вывезти наше снаряжение. Так что, возможно, это его брат проверял, на месте ли мы. Но меня это объяснение не удовлетворяло. Я чувствовал чье-то присутствие с того момента, как мы вошли в длинный каньон, чувствовал его сильнее, чем великолепную силу этих далеких и священных мест. Я чувствовал, что за нами наблюдают.

Я оставил медленно стынущий костер и нырнул в холодную подкладку спального мешка. Я лежал не двигаясь, ждал, когда прокладка из гагачьего пуха отделит меня от ночного холода, и смотрел в темноту. Я проснулся в Перу.

Во сне я перекатился набок, мне было неудобно, и я потерял ориентировку. Я встал на колени и сразу зажмурился от головокружения, от быстрого подъема и высоты. Острый камень впился мне в колено; я неловко передвинулся в сторону. Голова стала проясняться. Я различал пучки высокогорной травы, росшей здесь, на седловине между двумя снежно-белыми вершинами-близнецами. Перевал. Хуармихуаньюска, Перевал Мертвой Женщины. Я встал на ноги. Я наклонился вперед, оттолкнулся руками от земли, обернулся и посмотрел назад, в долину.

Я вспомнил последние сто ярдов изнурительного подъема, вспомнил, как я отшвырнул свою ношу, взобравшись на вершину, и как рухнул на колени, перекатился на спину и закрыл глаза, ожидая, когда сердце войдет в умеренный ритм.

Я помнил и о том, что заснул в каньоне Шелли. Так я нахожусь в Андах, и мне снится, что я уснул в Аризоне? Или же я в Аризоне, и мне снятся Анды?. Нет, сказал я себе. Здесь мой сон.

Впрочем, это не важно. Окончательно придя в себя, я повернулся и пошел к дальней стороне перевала. Я посмотрел вниз. Река падает с высоты двести футов, бежит дальше по дну долины и исчезает в густом сплетении джунглей. На противоположной стороне долины к склону холма прижались развалины; там видна тропинка. Выше, недалеко от следующего перевала, два маленьких озера, а еще дальше – широкая полоса перистых облаков сияет пастельными оранжеворозовыми тонами в вечернем небе. Никаких признаков моего преследователя. Я один на высоте 14000 футов над уровнем моря. Но там, впереди, в долине, где джунгли подступают к самой реке, на поляне выделяется ярко-синее пятно. В панике бросаюсь к тому месту, где я оставил рюкзак, – да, моя палатка улетела.

Остались только хлипкие нейлоновые тесемки, которыми она крепилась к каркасу… Я бегу обратно к краю скалы, к верхней ступеньке тропы инков, ведущей вниз по склону горы. Я кричу, и мой голос срывается; словно в насмешку, противоположный склон долины отзывается пискливым эхом.

В боковом кармане рюкзака мой дневник. Он раскрывается на том месте, где между страницами лежит письмо.

Кажется, из-за этого письма я здесь и очутился.

Утром я поднялся первым. Холод пронизывал до костей; только через час солнце зальет светом наш каньон. Я развел огонь, чтобы заварить чай и кофе, и воспользовался небольшой паузой – присел возле костра и взялся за дневник.

16 января 1988 г., каньон Шелли.

Еще один сон.

Я одолел перевал – только для того чтобы увидеть, что мой настырный попутчик обошел меня, пока я спал. Он ожидает меня на дне следующей долины: это он установил там мою палатку.

И еще было письмо. Во сне я не помнил, когда я его получил и от кого, но я знал, что очутился здесь из-за него и что мне необходимо на него ответить. Может быть, это Антонио? Мой старый друг и наставник преследует меня в моих снах? Дурачит меня? Что же это за письмо, приглашение к контакту? Как прозаично.

Я чувствовал, что меня изучают. Даже во сне. Здесь это, пожалуй, индейцы. Странная мы компания, эти белые; занимаемся почти забытыми преданиями среди людей, чья родословная восходит к племенам, обитавшим в пустыне. Отношения тех племен к окружавшей их природе остались в легендах; это были люди исключительной духовности, они поклонялись Солнцу.

Они бесследно исчезли восемьсот лет назад.

А что собой представляет наше наследие? Родословная колониального европейца? У нас совсем не было времени, чтобы дать образ предмету нашего поклонения, наделить Его человеческими свойствами.

Насколько же легче видеть лик Солнца в цветке, чем лик микеланджеловского Бога.

А разве лик Бога не передается нам? Ведь если Бог выглядит подобно человеку, то почему не может человек обладать качествами и достоинствами Бога? И разве не может он управлять невинными существами, подобно тому как Боги управляют человеком, в соответствии с утверждениями греческих, римских и христиано-иудейских мифов?

И что удивительного, если люди запада изгнали индейцев из лесов и плодородных равнин, подобно тому как Ягве изгнал людей запада из Эдема?

В течение часа все поднялись, палатки были свернуты, снаряжение упаковано, а еще пятнадцать минут спустя прибыл грузовик. Мы услышали его прежде, чем увидели; он огибал валун у входа в наш боковой каньон. Это был черный потрепанный фордик-пикап 1959 года; на ветровом стекле выделялись два дугообразных просвета, выписанных очистителями в слое красной пыли. Дверца водителя со скрипом открылась и наружу выбрались трое мужчин. Первый, водитель, выделялся массивной неуклюжей фигурой, черной одеждой, серебряной пряжкой на поясе и серебряными набойками на носках ботинок тринадцатого размера. Он откинул на затылок ковбойскую шляпу и широко улыбнулся:

– Как дела?

Я ответил, что все в порядке, пожал ему руку и улыбнулся его товарищам – набычившемуся юноше с красной повязкой на голове и старшему, невысокому сухощавому навахо с седоватой косичкой на затылке, морщинистым лицом и серыми стоическими глазами. Старик носил соломенную ковбойскую шляпу с полями, загнутыми по бокам вверх, а спереди – вниз, что придавало ей сходство с клювом орла.

– Все готово? – спросил водитель.

– Что вы здесь делаете, человек? – спросил парень с повязкой. Он хмурился. Старик внимательно следил за моим лицом.

– Оставь, – сказал водитель. – Давай грузить.

– Мы хотели бы услышать ответ, – сказал молодой, и я удивился, что он говорит вместо старика.

Я посмотрел ему в глаза и сказал:

– Мы остановились здесь на ночлег. Мы пришли к нашим предкам.

Он выдерживал мой взгляд несколько секунд, затем сплюнул на землю недалеко он моих ног.

– Это не ваши предки, человек.

– Почему. Существуют общие корни…

– Корни все давно засохли, – сказал он. Ларри, тот самый, что нашел череп накануне, видимо уловил что-то в языке жестов и поз в маленьком спектакле возле грузовика. Он приблизился ко мне и встал слева.

Тогда старик выступил вперед. Лицо его было удивительно спокойно; никакие чувства не выражались на нем, когда старик стал между мной и молодым парнем и коснулся рукой амулетной сумки, которая висела у меня на груди. Это была небольшая сплетенная из кожи и стянутая ремнем сумка с эмблемой: радуга над Солнцем.

Мне подарил ее в день рождения один мой друг в Таксоне; почти случайно, на ходу, я снял ее с дверной ручки гардероба, когда уезжал из Сан-Франциско. Теперь старик-индеец прикасался к ней. Он поднял ко мне лицо, затем глазами указал на третью пуговицу своей шотландской рубашки. Его рука скользнула под рубашку и снова появилась с такой же сумкой на кожаном ремне.

– Что у вас там? – спросил он.

Я открыл свою сумочку и достал оттуда сову, крохотную золотую сову, которую Антонио дал мне в последнюю нашу встречу. Я положил сову старику в руку, и он покатал ее на ладони, не отрывая своих глаз от моих. Он отдал мне ее обратно, так и не взглянув на нее. Он нахмурился, затем взглянул на меня искоса и приподнял брови.

– Исцеляющая Сова, – сказал он.

– Это из Перу, – сказал я.

Несколько мгновений он смотрел на меня. И обычным тоном, словно я вынул авиабилет до Лимы из моего кармана, спросил:

– Вы собираетесь туда снова?

Я ответил, что собираюсь. В этот миг до меня дошло, что выбора нет, я должен ответить на письмо из моего сна.

Обеими руками он распустил шнурок своей сумки и извлек из нее тонкий зеленый прутик – побег шалфея. – Он будет охранять вас, – сказал он.

Я положил прутик вместе с совой к себе в сумку.

– Счастливой поездки, – сказал он.

– Спасибо.

Водитель сиял, обрадованный, что кризис разрешился. Он радовался нашему согласию, но торопился скорее погрузиться и ехать. Старик индеец обернулся к молодому и сказал:

– Наши традиции принадлежат только нам, по предки у нас с ними общие. Всех нас осеняют крылья великого духа.

Парень с повязкой не двигаясь смотрел в землю. Он был по-прежнему зол, но смолчал, явно считаясь с мнением старика.

– Мы рады всем людям, если они приходят к нам с уважением, – закончил беседу старый индеец, направляясь к сложенному в кучу снаряжению.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю