332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алан Брэдли » Здесь мертвецы под сводом спят » Текст книги (страница 11)
Здесь мертвецы под сводом спят
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:41

Текст книги "Здесь мертвецы под сводом спят"


Автор книги: Алан Брэдли






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

25

– Думаю, это цианид, – сказал он с совершенно нелюбезным видом.

Я кивнула. Вряд ли я могу отрицать это – особенно перед лицом человека, чья профессия – определять цианид.

– Эта лаборатория принадлежала моему внучатому дедушке Тарквину де Люсу. Может, вы о нем слышали?

Я рисковала, я знаю, но это было лучшее, что я смогла сейчас придумать. Возможно, сэр Перегрин, подумала я, был в Оксфорде вместе с дядюшкой Таром – хотя нет, он недостаточно стар. Но он наверняка должен был слышать о трудах дядюшки Тара, может, он даже боготворил его в детстве.

В среде химиков кровь играет роль – по крайней мере, я на это надеялась.

Но бесполезно. Сэр Перегрин не клюнул на наживку. Он поставил цианид на место с осторожностью, от которой я пришла в восхищение.

Этот человек знает, что делает.

– Гроб вашей матери был вскрыт с помощью пары десятидюймовых ножниц для резки металла, – обвиняюще произнес он.

Я попыталась изобразить неверие.

– Да, вы оставили свое оружие на месте происшествия. Мы отправили их в Лондон для анализа и только что получили сообщение, что ваши отпечатки – и только ваши – на них повсюду. Объяснитесь.

Что ж! У них хранятся мои отпечатки пальцев? Должна признать, я польщена. Видимо, им прислали их из полицейского участка в Хинли.

Тем не менее надо отдать этому человеку должное. Он наверняка не станет тянуть волынку. Если он смог в течение нескольких часов организовать доставку улики из Букшоу в Лондон, анализ и получение информации, он явно расторопный человек. Инспектор Хьюитт позеленел бы от зависти. Скорее бы рассказать ему.

– Ну?

Он ждал, и выражение его лица можно было описать только как «ухмылка».

– Если вы не осознаете этого, мисс де Люс, помеха подготовки к похоронам – это не…

– Я не мешала! – перебила я, и кровь прилила к моему лицу. – Я ее не трогала.

– Тогда могу поинтересоваться, что вы делали?

– Это же моя мать. Я никогда не видела ее лица. Мне хотелось посмотреть на нее до похорон.

Я попыталась сыграть с ним в гляделки, но моя нижняя губа задрожала.

Сэр Перегрин не отвел взгляд.

Он медленно двинулся в мою сторону, словно становясь выше с каждым шагом, и в конце навис надо мной, как хищная птица.

Я поймала себя на том, что отпрянула от него и съежилась.

– Перегрин! – голос разрезал воздух, словно брошенный кинжал.

Я резко обернулась.

– Тетушка Фелисити!

– Фелисити! – сказал сэр Перегрин.

– Что ты делаешь с ребенком?

Я приободрилась, пусть даже она совершила непростительный грех.

– Ну, Перегрин? Объяснись!

– Я просто делаю то, что от меня требует правительство Его Величества.

– Вздор. Ты пытался вогнать девочку в замешательство. Тебе должно быть стыдно!

– Фелисити…

Сэр Перегрин имел такой вид, будто перед ним явились фурии собственной персоной, мстительные богини подземного мира в черных одеяниях, с налитыми кровью глазами и развевающимися волосами, создания, работа которых – карать злодеев.

– Пойдем, Флавия, – сказала тетушка Фелисити, чуть не выдернув мою руку из сустава, когда схватила меня за локоть и повлекла из комнаты. – Нам надо поговорить.

Мы миновали половину лестницы, когда она наконец отпустила меня.

– Быстро, – произнесла она, вталкивая меня на кухню, открывая дверь и заставляя меня выйти из дома.

– Куда мы идем?

– Увидишь, – ответила она.

Ненавижу, когда люди так говорят.

Миновав половину Висто, я с трудом держалась с ней вровень. Я поняла, что для пожилой леди тетушка Фелисити на удивление в хорошей форме.

«Голубой призрак» все еще стоял там, где я видела его в последний раз, но Тристрама Таллиса нигде не было видно. И Адама Сауэрби тоже.

– Залезай, – скомандовала тетушка Фелисити.

Я забралась на крыло и уселась на переднее сиденье. Недолго думая, тетушка Фелисити зашла за нос аэроплана и несколько раз с удивительной силой толкнула пропеллер.

– Заводи! – прокричала она.

Я видела в кино, как это делается, но никогда не имела возможности попробовать сама.

Тетушка Фелисити еще раз хорошенько дернула пропеллер, и, точно как утром, он превратился в ревущий круг.

Что бы Тристрам ни делал с неработающей свечой зажигания, он, должно быть, решил проблему. Двигатель работал с гладким равномерным шумом, как будто подпрыгивая от радостного нетерпения.

Тетушка Фелисити забралась в задний отсек, и педали и рычаг передо мной начали двигаться словно сами по себе.

Воздушный дроссель сбросил заслонку, и мы тронулись с места.

Висто превратилось в размытое пятно. Букшоу медленно вращался в отдалении, как будто это он находится на вертушке, а мы стоим на месте.

А потом земля упала вниз, и второй раз в своей жизни я полетела.

«Голубого призрака» бросило в сторону и дернуло, когда рычаг передо мной двинулся в своем гнезде.

Тетушка Фелисити пыталась привлечь мое внимание.

Я повернула голову и сумела лишь мельком ее увидеть. Она тыкала костлявым пальцем в летный шлем, который, должно быть, выкопала в недрах кабины, и явно давала мне понять, чтобы я сделала то же самое.

Я полезла под сиденье и, как и следовало ожидать, там нашелся такой же шлем.

Теперь рычаг снова задергался, обернувшись, я увидела, что тетушка Фелисити машет концом резинового шланга. Она приложила его к уху, потом ко рту и снова к уху.

Сначала я подумала было, что она хочет меня развлечь: что она копирует обложку какого-нибудь журнала, специализирующегося на сенсациях, вроде «Захватывающих историй», где пилот на высоте в пять тысяч футов борется с боа-констриктором, которого спрятал в кабине гнусный злодей, пока до меня не дошло, что рядом со мной есть такая же штука и тетушка Фелисити хочет, чтобы я ею воспользовалась, для того чтобы слушать и говорить.

Я кивнула и поднесла желтую трубку к слуховому отверстию шлема.

Рычаг снова задергался, словно в припадке эпилепсии. Тетушка Фелисити указывала на свое ухо, и я сразу же поняла, чего она хочет. Сбоку в моем шлеме есть гнездо, куда нужно вставить трубку. Я воткнула ее, повернула, и внезапно в моих ушах послышался голос тетушки Фелисити.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

Я подняла вверх большие пальцы – этот жест казался мне очень уместным в данных обстоятельствах.

– Хорошо, – произнесла она. – Теперь слушай. У нас совсем мало времени, а то, что я тебе скажу, – чрезвычайно важно. Поняла?

Я еще три раза показала ей большие пальцы для пущего эффекта, и она повернула «Голубого призрака» на запад.

Под крыльями самолета в лучах солнца распростерся Букшоу – сонный мираж из зеленых полей, сказочное королевство в миниатюре. С этой точки обзора не было видно черной линии, проведенной в вестибюле и разделяющей поместье на два лагеря, и не ощущался холод, с недавних пор охвативший дом.

Или этот холод всегда присутствовал, но я только недавно научилась его замечать?

– Осмотрись хорошенько, Флавия, – говорил металлический голос тетушки Фелисити. – Может, ты никогда больше это не увидишь.

Мы зависли в воздухе вдвоем примерно в миле от той особенной части Англии, которая принадлежала нам. Завтра после похорон она, скорее всего, достанется кому-то другому.

Даже если завещание Харриет решит юридические сложности отца, у нас все равно нет денег. Букшоу стал тягостной ношей, которую мы больше не можем нести.

Словно Атлас, которого заставили держать на плечах небесный свод и стеречь золотые яблоки вместе со своими дочерьми Гесперидами, отец вряд ли сможет найти в себе силы снова взвалить на себя такую ношу.

В мифах тот, кто охотно брал на свои плечи тяжесть земли, был обречен держать ее вечно: безысходное проклятье.

– Все это принадлежало твоей матери, – рассказывала тетушка Фелисити в слуховую трубу, ей приходилось кричать, чтобы перекрыть рев двигателя, и ее голос прорывался ко мне пулеметными очередями. – Она так любила эти места. Ничто не могло быть для нее более ценным… чем дом и семья… Харриет уехала, только потому что у нее не было выбора. Это был… вопрос жизни и смерти. Не твоей или моей… но Англии… Понимаешь?

Я кивнула и посмотрела на Англию, проносившуюся под нашими крыльями.

– Твой отец уже попал в плен к японцам… Но мать еще не знала об этом… когда вызвалась отправиться на задание… которое она одна могла успешно выполнить. Она была… в отчаянии от того, что ей пришлось предоставить троих детей заботам чужих людей.

Слова тетушки Фелисити внезапно вызвали почти забытые воспоминания о том, как меня кормят и одевают незнакомцы – череда несостоявшихся нянь и гувернанток, никто из которых, как я впоследствии узнала, не был Мэри Поппинс.

– Но твоя мать знала о своем долге, – продолжила тетушка Фелисити. – Она была де Люс… и на кону стояло существование Англии.

К юго-западу позади и под нами в легком тумане исчезал полустанок Букшоу, и я припомнила слова, сказанные моему отцу мистером Черчиллем:

«Она была Англией», – произнес он.

«Она была большим, премьер-министр», – ответил отец.

Только сейчас я начала понимать, насколькобольшим.

Харриет вызвалась исполнить задание, о котором доктор Киссинг рассказал мне в виде сказки: вернуть домой предателя, который продал себя и Англию японскому императору.

– Под прикрытием дипломатической неприкосновенности она прибыла в Сингапур, – продолжила тетушка Фелисити, прервав мои размышления, – где, без ее ведома… твоего отца прикрепили к «Дальневосточному объединенному бюро». Но не успела она об этом узнать… как он попал в плен к японцам – на Рождество! – и оказался с горсткой своих людей в тюрьме «Чанги».

Голос тетушки Фелисити странно звучал в моих ушах, превращенный слуховой трубкой в жужжание насекомого. Но ее слова были достаточно ясными. Отец попал в тюрьму, и, вероятно, то же могло случиться и с Харриет.

– В этот критический момент… японцы продолжали вести двойную игру. С одной стороны, они посадили в тюрьму твоего отца… с другой – пытались демонстрировать… что они хозяева мира. Они даже устроили твоей матери экскурсию по тюрьме… «Чанги»… показать британских офицеров, которых они держали в плену. Она должна была рассказать об этом в Лондоне… чтобы военное министерство тут же капитулировало. Так они думали. Глупцы!

Мой разум вертелся, словно пропеллер. Как так получилось, что имела место быть целая глава семейной истории, о которой я ничего не подозревала? Невозможно. Вероятно, доктор Киссинг прав: может, это и правда сказка.

– Именно там… в том жутком лагере для военнопленных в «Чанги»… твои родители внезапно оказались лицом к лицу. Твоей матери показывали пленных… твоего отца подразнили зрелищем посетителя из Англии. Никто из них не знал, что другой в Сингапуре… но никто и глазом не моргнул.

О боже, должно быть, как рвались их сердца, – подумала я. – Как это убийственно – не показать ни единым знаком, что узнаешь другого; притвориться, что они никогда не были влюблены, женаты, не имели троих дочерей, оставленных в Англии на попечение чужих людей, младшая из которых была еще младенцем.

Я повернулась на сиденье, чтобы взглянуть на тетушку Фелисити. В защитных очках ее глаза казались огромными, словно у совы, и она кивнула мне, словно говоря: «Да, это все правда, каждое слово».

Мои глаза защипало от слез. Я больше ничего не хочу слышать. Я закрыла уши руками, но не смогла заглушить слова тетушки Фелисити, просачивающиеся по слуховой трубе.

– Флавия, послушай. Это не все… ты должна выслушать меня!

Я не могла проигнорировать командные нотки, внезапно прозвучавшие в ее голосе.

– Предатель, с которым должна была разобраться твоя мать, исчез. Политическая ситуация стала слишком опасной, чтобы оставаться в Сингапуре. Она собиралась домой… через Индию и Тибет. Но… за ней следили. Кто-то ее предал.

Мой мозг оцепенел. Черные мысли забушевали, словно волны в темном море.

Харриет убили? Я думала об этом и раньше, но отбросила эту мысль как абсолютно невероятную. Но разве не это подозревает министерство внутренних дел? Поэтому сэр Перегрин Дарвин так неожиданно появился у наших дверей? Убийца еще на свободе?

Мне хотелось свернуться в позу зародыша и умереть.

Голос тетушки Фелисити нарушил мою агонию.

– Ты без сомнения слышала о МИ-5 и МИ-6?

Я умудрилась кивнуть.

– Что ж, тогда должна знать, что есть МИ с номерами вплоть до 19 и больше. Есть отдел с такими большими номерами, что даже премьер-министр о них не знает.

Теперь в трубе стало тихо. О чем она говорит?

На земле ты словно жук на ковре, каждую крошку принимающий за замок. Но отсюда у тебя совсем другой взгляд на вещи. Можешь видеть намного дальше.

Вероятно, намного дальше, чем хотел бы.

Я слабо махнула рукой, давая знак тетушке Фелисити, что я слушаю и понимаю ее слова.

Увидев мою руку, она продолжила:

– Нам, де Люсам, доверена… вот уже триста с лишним лет… величайшая тайна королевства. Некоторые из нас на стороне добра… другие нет.

О чем говорит эта женщина? Она сошла с ума? Неужели я наедине в воздухе с человеком, которого следовало бы запереть в «Колни Хэтч» [15]15
  Сумасшедший дом в Лондоне.


[Закрыть]
?

И еще, она же управляет «Голубым призраком», не так ли?

Я снова вспомнила, как спросила отца, как выглядит Букшоу с воздуха, и он ответил: «Спроси тетушку Фелисити. Она летала».

Я предположила тогда, что она летала с кем-то еще и была пассажиром. Но слова отца надо было воспринимать буквально.

– Ты слышишь, что я говорю, Флавия?

Тетушка Фелисити опустила дроссельную заслонку, и грохот «Голубого призрака» превратился в шепот. Теперь слышалось только завывание ветра, на фоне которого сквозь слуховую трубу с треском донесся ее голос, еще более настойчивый.

– Нам нужно садиться. Времени больше нет. Но перед тем как мы начнем снижение, ты должна понять: с этого дня от тебя будут ожидать многого. Многое тебе уже дано. Во многом твое обучение уже началось.

На меня медленно снизошло понимание.

Моя лаборатория… почти волшебство, почему у меня никогда не кончались мензурки и свет…

Кто-то этим занимался.

– Ты не должна говорить об этом ни с кем, кроме меня, и только когда мы не дома и совершенно одни.

Прошлое лето и тот день на острове посреди декоративного озера!

«– Тебя не должно отталкивать неприятное, – тогда сказала мне тетушка Фелисити. – Я хочу тебе об этом напомнить. Хотя другим это может быть не очевидно, но твой долг станет для тебя столь же ясным, как будто посреди дороги перед тобой нарисована белая линия. Ты должна следовать за ней, Флавия.

– Даже если это приведет к убийству? – спросила я.

– Даже если это приведет к убийству».

Весь смысл ее слов обрушился на меня теперь, словно приливная волна. Сестра моего отца руководила моей жизнью много лет – может быть, всегда.

С огромным усилием я вцепилась в борта кабины и повернулась на сиденье, чтобы посмотреть тетушке Фелисити прямо в глаза – или, по крайней мере, в очки.

Теперь нас несли только порывы ветра, и было такое впечатление, что мы несемся верхом на урагане.

Медленно, но очень взвешенно я подняла правую руку и показала ей большой палец в жесте, который заставил бы гордиться Уинстона Черчилля.

И тетушка Фелисити ответила мне тем же.

Секундой позже она включила двигатель на полную мощность, и мы начали снижаться к земле.

Когда мы проскользнули над Бишоп-Лейси, по теням я определила, что уже хорошо за полдень, и увидела, что по обе стороны дороги около Святого Танкреда припаркованы машины.

Не успели колеса нашего самолета коcнуться чертополоха на Висто, как в отдалении показался Тристрам Таллис.

Тетушка Фелисити выключила зажигание, и мы обе выбрались на крыло. Я уже сняла шлем и подождала, пока она снимет свой.

На один краткий миг мы оказались снаружи и наедине.

– Сэндвичи с фазаном, – выпалила я, рискуя всем.

Тетушкино лицо было бесстрастным, словно высеченным из холодного мрамора. Каменный сфинкс, магией перенесенный из Египта.

Тристрам Таллис был уже на полпути к самолету. Через несколько секунд он будет рядом.

– Это вы Егерь, верно? – спросила я.

Тетушка Фелисити уставилась на меня, ее лицо застыло, словно маска. Я в жизни не была такой смелой. Я слишком многое себе позволила и слишком далеко зашла?

И тут рот моей престарелой тетушки едва приоткрылся, и из него выскользнуло лишь одно короткое слово:

– Да.

26

Мы с тетушкой Фелисити не произнесли ни слова, подойдя к дому со стороны огорода. Стороннему наблюдателю могло показаться, что мы просто случайные знакомые, возвращающиеся после дневной прогулки по лужайкам Букшоу.

Происходящее начало обретать смысл; части пазла становились на свои места. У тетушки Фелисити, насколько я знаю, довольно специфический и непонятный круг знакомых. Насколько я смогла выяснить, во время войны она была большой шишкой на Би-би-си, но она всегда отказывалась говорить на эту тему.

Мог ли департамент МИ – с номером настолько большим, что даже премьер-министр не знает о его существовании, – иметь штаб-квартиру на радио? Вполне.

Под «премьер-министром» она явно имела в виду теперешнегопремьер-министра. Уинстон Черчилль, бывший премьер-министр, как все знают, до сих пор хранит кое-какие секреты даже от Господа Бога.

И Тристрам Таллис вовсе не удивился нашему неожиданному отбытию на «Голубом призраке». Должно быть, они с тетушкой предварительно договорились на эту тему, поскольку, когда мы приземлились, он лишь мило полюбопытствовал, хорошо ли себя вела «старушка», как он называл свой самолет.

Когда тетушка Фелисити молча ушла в свою комнату, я медленно прогулялась по узкой тропинке к парадному входу в дом.

Вестибюль опустел. Последние визитеры ушли, и это место погрузилось в полнейшее молчание. Повисла драматическая пауза перед тем, как поднимется занавес и появится совершенно другой неведомый мир.

В воздухе висел тяжелый запах цветов. Каким словом Даффи однажды это описала? Надоедливый. Да, точно: надоедливый.

У меня возникло ощущение, что меня сейчас стошнит через носовые пазухи, аденоиды и нос – одновременно.

Кажется, у меня начинается простуда.

Несмотря на хорошую погоду, в моей лаборатории тоже было необыкновенно холодно. Неужели я и правда простудилась во время одного из полетов на «Голубом призраке»? Я надела старый коричневый банный халат, который держала на крючке на двери как раз на такой случай, и закуталась в него так плотно, как будто собиралась на Северный полюс.

Должно быть, готовясь к эксперименту, я напоминаю средневекового монаха или алхимика, суетящегося над мензурками.

Из нижнего ящика стола дядюшки Тара я достала бумажник из промасленной ткани, в котором хранилось завещание Харриет, положила его на стул и зажгла бунзеновскую горелку.

Должна признать, я не совсем уверена, что надеюсь что-то обнаружить, но большинство предметов, если проанализировать их визуально и химически, в конце концов выдадут все свои секреты, какими бы случайными они ни казались на первый взгляд.

Я начала с наружной поверхности. Бумажник был сделан из какой-то желтоватой ткани – вероятно, хлопка или льна, покрытого несколькими слоями льняного масла и белой глины.

Если не считать нескольких разноцветных пятнышек, которые я оставлю на потом, этот бумажник не представлял собой ничего особенного. Я поднесла его к носу и принюхалась: неприятный запах плесени, как будто бумажник не так давно достали из подземного мира, что, как я полагаю, было правдой.

Я бережно раскрыла его и заглянула внутрь, повернула вверх ногами и постучала по нему. Из него высыпалась какая-то грязь.

Нитки? Пыль? Земля? Трудно определить. Я осторожно смахнула грязь на бумагу, чтобы потом подробно изучить под микроскопом.

Теперь проба на вкус. Я высунула язык и, легко прикоснувшись его кончиком к бумажнику, аккуратно втянула воздух в ожидании того, что эфирные масла, если они сохранились после всех этих лет, согреются от тепла моего тела и попадут на вкусовые и обонятельные рецепторы.

Льняное масло, определенно, – как я и предполагала.

Для более подробного анализа материала я отрежу кусочек ткани и подвергну ее паровой дистилляции, которая выявит менее очевидные ингредиенты, которые могли использоваться при изготовлении бумажника или воздействию которых он подвергался впоследствии.

Жидкости тела, например пот, были очень вероятны, и я не была уверена, что так уж хочу их обнаружить. С другой стороны, этот бумажник пролежал десять лет на холоде и вполне может оказаться кладезем химических тайн.

Но сначала я проведу самый простой и наименее разрушительный тест: слегка нагрею его над бунзеновской горелкой и буду внимательно наблюдать, что происходит. Летучие масла нагреваются и воспламеняются при различных температурах в зависимости от своей химической структуры, и первые изменения, даже самые легкие, зачастую можно заметить.

Пустив немного кислорода, я включила горелку на самый маленький огонь и приблизила один край бумажника на расстояние в несколько дюймов. Не хочу, чтобы он загорелся.

Постоянно двигая бумажник взад-вперед, я постепенно поднесла его ближе к огню.

Минуту или две ничего заметного не происходило.

Я увеличила приток кислорода и наблюдала, как огонь из оранжевого становится синим.

Я снова начала водить бумажником туда-сюда… туда-сюда…

Опять ничего.

Я была уже готова бросить это занятие, как мой взгляд за что-то зацепился. Такое впечатление, что на бумажнике кое-где начали появляться темные пятна.

Я задержала дыхание. Неужели это…

Да!

На ткани начал проступать узор: сначала отдельные штрихи – тончайшие черные полоски, похожие на прожилки в мраморе.

Но по мере того, как я наблюдала, они начали расплываться. Тепло заставляло эти пятна, чем бы они ни были, увеличиваться и впитываться в ткань бумажника.

Нельзя терять ни секунды! Мне нужно обвести эти знаки до того, как они совсем расплывутся.

Я выключила горелку, вытащила карандаш из ящика и сделала быстрые наброски на теплой поверхности, пытаясь тщательно обрисовать каждую полосу, перед тем как она исчезнет.

Какой-то отдаленный уголок моего сознания узнал эти очертания еще до того, как на меня снизошло понимание.

Смотри, Флавия! Смотри! Думай!

Это рукописные буквы.

Буквы. Слово.

Невидимые чернила! Черное слово, которое вернулось к жизни благодаря теплу – благодаря огню горелки, точно как невидимые образы на кинопленке становятся заметными благодаря химикатам проявителя.

Слово воскресло. Слово, скорее всего, написанное Харриет, оказавшейся в ловушке ледяной расщелины и знающей, что ей не выбраться отсюда живой.

Почему она оставила надпись невидимыми чернилами? Почему она не написала это на бумаге карандашом, как она поступила с завещанием?

Ответ казался очевидным: она хотела, чтобы завещание увидели все, кто его найдет – найдет ее, – но два слова, нацарапанные на промасленной ткани, должны оставаться незаметными для людей, и только тот, кто ищет, сможет их прочитать.

Но как, черт возьми, женщина, оказавшаяся в ледяной западне, смогла оставить запись невидимыми чернилами? Это легко сделать в сельской усадьбе, если под рукой имеются кое-какие химические вещества. Но среди гималайских льдов?

Любая кислота может оставить невидимый след. Нужно только выбирать такую, чтобы она не оказалась слишком сильной и не прожгла бумагу.

Но невидимые чернила? Они повсюду: лимонный сок, уксус, молоко, в крайнем случае можно использовать даже слюну.

Слюну?

Ну конечно же!

Как и все великие простые решения, ответ был у меня под носом.

Моча! Как это умно с ее стороны!

Моча человека очень богата химическими элементами: мочевиной, сульфатами калия и натрия, фосфатом натрия, хлористым натрием и аммиаком, молочной и мочевой кислотами и многими другими. Лучших невидимых чернил и не придумаешь, даже если их будет готовить химик в аптеке «Бутс»!

Кроме того, это вещество в свободном доступе и бесплатно.

В обычных обстоятельствах я бы начала свой анализ с изучения бумажника в ультрафиолетовом свете, но колба в ультрафиолетовой лампе недавно сгорела, и у меня не было возможности ее заменить. В ультрафиолетовых лучах моча сразу бы засветилась, и я бы сэкономила силы на возне с горелкой.

Я уставилась на волнистые линии, пытаясь разобраться в их изгибах. Это факт, что любой незнакомый узор требует у мозга некоторого времени, чтобы распознать его. Сначала это полная белиберда, а в следующий миг…

И тут я увидела.

ЛЕНС ПАЛАС, – вот что там написано.

ЛЕНС ПАЛАС? Что бы это значило? Какая-то бессмыслица.

Если я правильно помню, во Франции есть место под названием Ланс. Наш сосед Максимилиан Брок, концертирующий пианист на пенсии, рассказывал мне, что однажды местные шахтеры забросали его кусками угля, когда он, не подумав, начал свое выступление с патриотического произведения Перси Грейнджера, вместо того чтобы сыграть Дебюсси, указанного в программе.

Но при чем тут палас? Имеется в виду ковер? Или это тоже географическое название? Я не имею ни малейшего понятия. Если Макс будет на похоронах, можно его спросить.

Или я неправильно прочитала слово? При нагреве буквы расплылись так быстро, что изначально они вполне могли означать Линц – а это город в Австрии. Я в этом вполне уверена, потому что однажды Фели упомянула, что Моцарт написал там в состоянии сильного умственного напряжения одну из самых лучших своих симфоний – всего за четыре дня по заказу какого-то старого графа [16]16
  Речь идет о Линцской симфонии, написанной Моцартом в 1783 году во дворце графа Туна.


[Закрыть]
.

Но какая связь между Линцем или Лансом и Харриет? Какое послание может содержаться в этих словах?

Должно быть, что-то очень важное, поскольку Харриет, упавшая в ледяную расщелину и знающая, что надежды на спасение нет, написала свои последние слова мочой на бумажнике из промасленной ткани, в который она положила свое завещание.

Обработанная поверхность должна была сохранить ее послание в неприкосновенности, по крайней мере, до той поры, когда в будущем исследователь – я вздрогнула при мысли, что им оказалась я, – нагреет бумажник и обнаружит эти слова.

Но ЛЕНС ПАЛАС?

Бессмыслица.

Может, это отсылка к какому-нибудь фильму? Если да, то к какому?

Непохоже, чтобы Харриет оставила такой туманный ключ, и хотя он загадочен, кто-то где-то должен его расшифровать.

Послание должно стоить таких усилий.

Если бы у вас осталась лишь пара слов перед смертью, что бы вы сказали или написали?

Одно точно: ничего легкомысленного.

Может, это анаграмма – простая перестановка букв: Л-Е-Н-С-П-А-Л-А-С.

Я попробовала попереставлять буквы, чтобы получить другие слова, но у меня ничего не получилось. Слов было множество, но они не имели смысла.

На миг я подумала, что может, это простой шифр с заменой, одна из тех салонных игр, когда А равно Б, Б равно В, в которые нас заставляла играть гувернантка мисс Герди дождливыми днями до того, как начались Неприятности.

Очевидным решением, конечно же, будет показать бумажник тетушке Фелисити – Егерю собственной персоной. Она точно знает, что с ним делать.

Но что-то меня удерживало. Я отдала завещание Харриет отцу – потому что это было правильно. Но послание моей матери – это совсем другое дело.

Почему?

Сложно объяснить. С одной стороны, завещание – это личное. Оно предназначено для того, чтобы донести желания Харриет, какими бы они ни были, до ее семьи. Но невидимое послание на бумажнике предназначалось кому-то совершенно другому.

По крайней мере, так мне кажется.

И потом, разумеется, остается неоспоримый факт, что я хотела приберечь что-то и для себя. Я легко могла отдать бумажник инспектору Хьюитту и позволить ему насладиться славой, расшифровав код, если он сможет это сделать.

Но разве это не то же самое, что отдать то немногое, что осталось от моей матери?

Честно говоря, я не хочу делить последние два слова Харриет ни с кем: ни с отцом, ни с тетушкой Фелисити, ни с полицией. У меня какое-то странное ощущение, что эти слова, возникшие из ниоткуда в тепле бунзеновской горелки, предназначаются мне и только мне.

Звучит глупо, но так я чувствую.

Я никому не скажу.

Выключив газ под бунзеновской горелкой, я наблюдала, как пламя угасло, оставляя комнату еще более холодной и печальной, чем когда-либо.

Я подтянула халат вокруг шеи, уселась на стул, зацепившись пятками за перекладину, и задумалась над рассказом тетушки Фелисити.

Харриет возвращалась домой через Индию и Тибет. Кто-то ее предал. За ней следили.

На леднике она упала.

Или ее столкнули?

Неприятное сходство с происшествием на платформе Букшоу, когда мужчину столкнули под поезд. Интересно, это совпадение?

Или за ним что-то кроется?

Стала ли Харриет жертвой убийства?

В дверь вежливо постучали. Я знала, кто это, еще до того как сказала:

– Войдите.

В комнату медленно вошел Доггер.

– Пришло время, мисс Флавия, – тихо произнес он.

Я сделала глубокий вдох.

Вот он.

Тот момент, которого я боялась всю свою жизнь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю