Текст книги "Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга"

Автор книги: А. Веста

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он бросился к своему единственному ориентиру – церковке, но, как в неумолимом, заранее расписанном сюжете, внезапно остановился и оглянулся, переводя дыхание. Метрах в двадцати на снегу корчилась она. Пробуя подняться, она цеплялась за ограду, но нога, перебитая в колене, не слушалась ее.

Ее звериное упрямство и воля заставили его подойти ближе.

– Помоги… – хриплым шепотом приказала она. – Помоги… или убей! – Она приставила к выемке под скулой лезвие сабли.

Акиму ничего не оставалось, кроме как подставить ей плечо. Она знает все про смерть в цирке, а это значит – она нужна ему живой, нужна как залог его свободы, но сейчас ее надо просто вынести из боя!

Он перебросил автомат за плечо и подхватил девушку под спину и колени; сабля, запутавшись темляком вокруг ее кисти, болталась плашмя. Пробираясь между стихийными гаражами, примкнувшими к кладбищу, он нашел проход в хаосе застройки и вышел на шоссе. Отсюда были видны милицейские автобусы, сгрудившиеся у ворот кладбища, там колготились автоматчики из резерва и едва слышно верещали рации.

Его машина была метрах в двухстах дальше по темному ночному шоссе, за поворотом, и дорога в этом месте не просматривалась. Милицейского поста рядом с машиной не было. Он донес свою странно легкую добычу до машины. Боковое стекло салона было выбито. Он посадил ее на заднее сиденье, казалось, девушка была без сознания, он попробовал вынуть ее ладонь из петли темляка – и не сумел, только ослабил давление толстого золотого шнура.

Он завел машину и тихо двинулся по шоссе, автомобиль медленно проплыл мимо церквушки, но девушка вдруг вздрогнула и вскрикнула:

– Бомба, там бомба!

Под передним сиденьем умостился небольшой, аккуратно упакованный сверток. Не оставляя руля, Аким успел вышвырнуть его на ходу через разбитое переднее стекло. Через несколько минут до них донесся взрыв и наперебой завопили милицейские сирены.

Внезапный взрыв на церковной паперти отвлек внимание наружных пикетов, и, пользуясь этой короткой растерянностью своих преследователей, Воронов свернул в объезд и чудом проскочил через пост ГАИ на выезде из города. У ночного наряда еще не было данных на его машину.

Давящий аркан страха и цепкая хватка города внезапно разжались. По бокам шоссе замелькали пригородные дачи в снежных кокошниках. Покачивание машины уносило его в другую вселенную, где лежала в зачарованном сне пустая, выглаженная снегопадом Земля. Машина плыла в пуховую тишину и сон зимнего Подмосковья, туда, где еще осмеливалась дышать чистая, нетронутая топором Природа.

Не поворачивая головы, Воронов краем глаза посмотрел на Элан. Голова ее подрагивала, бледные губы шевелились, точно она объясняла кому-то невидимому, как оказалась в этой машине и почему светловолосый парень, сидевший за рулем, все еще жив.

Он вез ее в единственное спасительное на земле место, в дружинную избу под Киржачом.

Зрячий посох

Простившись со свадьбой, Северьян наскоро оделся, выволок из сарая легкую расшиву и вывел из стойла Орешка – конька редкой игреневой масти, темно-бурого, в нарядных белых яблоках по всему крупу. Снял с гвоздя именной хомут, все еще украшенный бумажными розами и лентами, и конек сам попятился в оглобли. Северьяну осталось только дугу в гужи заложить. В люльке горой лежали рысьи и медвежьи шкуры, он еще набросил с верхом, сел на облучок и, цокнув коньку, все еще обряженному свадебными лентами, погнал в таежную глухомань.

Едва приметная строчка летней дороги вилась среди серых, подернутых снегом скал. Седые останцы, словно каменные старцы, стояли вдоль реки, свесив седые мшистые бороды и опершись на посохи, как будто ждали, что будет делать бедняк человек, соринка малая, ветром носимая между их гранитными вечными ликами. Там, где берег был пониже, свернул Северьян на речную косу и помчал по крепкому льду.

Подковы игреневого выбивали острые ледяные стрелы, и стоном стонали речные глубины, промерзшие до звонкой пустоты, до самого дна.

– Э-э-э… – протяжно дохнуло за спиной Северьяна, и громко захрустели промерзшие шкуры.

Оглянулся старатель и едва с облучка не свалился: из-под мохнатой шкуры осовело моргала незнакомая личность. Рыжеватые волосы всклокочены, черная борода на сторону свалялась, а лицо точно куры цапками выбродили, как есть анчутка беспятый или святочный черт-шуликан!

– С нами крестна сила!

Северьян перекрестился рукой с зажатым кнутовищем и только тут узнал беглого, что болтался на подворье у Кургановых. Видать, увязался за пузырянами, а потом от урядника спрятался в санях под медвежьей полостью, да и заснул.

– Ты кто будешь-то, мил человек? – спросил он ради знакомства.

Беглый молчал, постукивая зубами.

– Звать-то тебя как?

– Коба, зови меня Коба… – наконец проскрипел он.

– Недоброе имя, – осторожно заметил Северьян. – Коба – колдун по-нашему, по-кержацки.

– Тогда… Осип, – прохрипел тот и закашлял в отворот бурки. – Осип Джугашвили. – Так и познакомились.

– А как ты в Елань-то попал, Джугашвили? – через несколько поворотов русла спросил Северьян.

– Да с оказией, – неохотно ответил беглый. – Вышел приказ о всеобщей мобилизации, и повезли меня на медицинское освидетельствование в Красноярск. Доктор горло осмотрел, грудь послушал и сказал, что чахотка у меня и на севере я до весны не дотяну. Одно спасение – до Тифлиса к Рождеству добраться! Ну я и сбежал на обратном пути. Я ведь пятнадцатый раз из ссылки бегу, один раз из Соли до Питера за сутки доехал…

– Да, ты лихой варнак, тебя в неволе не удержишь, – сдержанно похвалил его Северьян. – И на чем ты в Питер-то летал, неужто на бесе?

– На водке… В ней тоже бесов до черта… Способ я один знаю, как любого ямщика уговорить. На большой станции ставил ему аршин водки, а на малой – пол-аршина.

– Хитер бобер!

– Да не я хитер, а ямщики просты, ради такой невиданной меры они меня аж до самой Москвы домчали бы.

– До Москвы тебе, Осип, далеко. Мы теперь в обратную сторону едем, ну да ладно, мне урядник тоже враг, к утру вернемся, только сиди смирно!

В ущелье между останцов быстро свечерело. Метель секла все сильнее, речная излучина потерялась в снежной мгле. Высокие крутые берега сдвинулись ближе, заслонив скудный вечерний свет. Осип вроде как отогрелся под полостью и загудел под нос что-то веселое, хохляцкое, вроде как «У соседа хата бiла…», а потом завел протяжное церковное, хотя голос у него был хороший, мягкий и звонкий, как у дьякона.

– Гляди, что это?! – Беглый первым заприметил неладное.

Зеленые и золотые огоньки стремительно летели вдоль речного русла, перемигивались и гасли, но в тени ельника и под обрывистым берегом они вспыхивали ярче, и конек вдруг захрапел и поворотил расшиву наискось, под левый берег.

Правым берегом шла волчья стая, серые тени катились по крутому склону вниз, скакали вдоль колеи и заходили с боков наперерез саням. Северьян выхватил из укладки ружье и пальнул в летящие над сугробами тени. Матерый волчище с визгом закружился в сугробе, взметывая фонтанчики снега, остальные отпрянули и рассеялись вдоль берега, но вскоре снова собрались в ядро и уверенно, резво пошли в погоню. Волки выбирали обдутые от снега места, они хорошо знали все излучины реки. За поворотом они снова догнали сани и взяли с боков в клещи.

– Вот ведь жакан-то у меня только один был! – крикнул в отчаянии Северьян и с досады слишком резко передернул вожжи.

От боли заплясал игреневый и едва не опрокинул сани.

Двое переярков оторвались от стаи и, задрав хвосты, запрыгали рядом с конем. Орешек метнулся, захрапел, забился в постромках, пробуя вырваться из дуги, – оглобля оборвалась и сшибла беглого в снег. Северьян пробовал удержать вожжи, но конь скакнул в сторону, обрывая сыромятные шлеи, и опрокинул сани.

Северьян вслед за беглым скатился в высокий сугроб-намет. Конек все еще пробовал тащить расшиву к спасительному, как ему казалось, повороту, но навстречу ему по-над сугробами уже прыгали волки. Орешек обреченно заржал и попятился, оседая крупом и мотая оскаленной мордой. Волки со всех сторон подбирались к брюху конька, нетерпеливые переярки с двух сторон впились в его холку и шею. Конек продолжал бежать, волоча на себе волков, он уходил в зимнюю тьму и метель. Вскоре до Северьяна и беглого донеслись тявканье и рык.

– Пропал игреневый! – заплакал Северьян, утирая лицо шапкой.

Три крупных поджарых волка, подбежавшие после остальных, внезапно повернули к людям. Из раскрытых пастей валил пар, лохматые загривки торчали на морозе жесткой щетиной. Беглый упал коленями в снег, весь он как-то сломался и обмяк в плечах. Северьян медленно достал из ножен охотничий клинок. Прижав уши и распрямив хвосты, волки победно шли к людям, они приближались медленно, угрюмо, без рыка и от этого как-то особенно зловеще, и тут беглый сделал такое, отчего у видавшего виды Северьяна шапка приподнялась над упруго вставшими волосами. Осип встал на четвереньки, оскалился и стал отбрасывать ногами снег. Громко рыча и мотая головой, он бросился на волков. Бурка за его плечами взлетала от резких прыжков и взметывала облака снега. Папаха качалась из стороны в сторону. Волки замерли и в следующий миг, поджав хвосты, прянули в стороны и, часто оглядываясь, потрусили к стае.

– Шапку-то возьми, волчье пугало! – Северьян нахлобучил на голову Осипа упавшую папаху.

Не дожидаясь, пока опамятует стая, Северьян и Осип побрели по льду заснеженного русла.

– Дорогу-то назад помнишь? – сквозь кашель спросил беглый.

– Как не помнить? Только я в гору пойду, мне в Елань возвращаться рано.

Беглый сел в снег и ошарашенно замотал головой:

– Нет, я назад! Хоть к уряднику в лапы, лишь бы живым добраться. – Его худое, обтянутое тонкой кожей лицо мелко тряслось, борода и усы обросли снежными иглами.

– Пропадешь один, – качнул головой Северьян, – а так, Бог милостив, через день-другой возвернемся. Вставай… вставай да топай порезвей, глядишь, и согреешься!

Задул сильный низовой ветер, и неверная колея с частыми скважинами копыт потерялась среди снежного намета и подвижных, легких, как сухой песок, сугробов. Река стала петлять, и от извива до извива идти было все тяжелей. Поначалу беглый часто садился в снег, отирая потное лицо папахой, но вскоре стал тихонько подвывать от холода.

– Что, брат, у урядника в санях теплее было? – спросил Северьян. – Вон на горе избушка темнеет… Видишь? То мое зимовье! Понатужься, христовенький, дойди…

На фоне густой ночной синевы с редкими поклевками звезд виднелись крыша и конек из двух загнутых причелин, как рожки у филина. Карабкаясь по камням, они поднялись к старательской заимке. Северьян растопил печь и помог беглому забраться на горячую лежанку, подоткнул на нем бурку и накрыл сверху лосиными шкурами. Потом достал из-под матицы узелок с пшеном, натопил в чугунке снега, запарил кашу и похлебал без аппетита.

Дрова в печном устье чадили и потрескивали, и по избушке скакали багровые всполохи. Затаив дыхание, Северьян слушал ночную тишину – вроде как почудился ему треск в сугробе? На печи неровно и жарко дышал беглый, сон его, неглубокий и чуткий, тревожил Северьяна. Оглянувшись еще раз на печь, он достал из-под грубо сколоченной столешницы березовый свиток – Данилову хартию, на ней угольным карандашом был выведен путь до Шайтан-горы.

Шайтанкой гору прозвали не зря. Неглубокие печоры и подземные ходы, ведущие с поверхности, заканчивались тупиками, но в верховой тайге, верстах в трех от горы, стояла на гривке каменная баба с широкими раскинутыми в стороны ладонями, похожая на крест. Откуда она взялась в безлюдных краях, никто не ведал, тунгусы говорили о богатырях, давно покинувших этот край, а русские старатели прозвали каменную бабу Матерой. У подножия Матеры и был настоящий вход в пещеры.

Снаружи брякнула ставня, и на заиндевелое окно набежала густая черная тень. Кто-то шумно ткнулся в дверь и, нащупав скобу, потянул на себя.

– С нами крестна сила! – Северьян укрыл хартию на груди и схватился за рогатину: когда обустраивался на ночлег, поставил поближе, на случай, если к камельку нагрянет косматый Хозяин. Из распахнутой двери повалил морозный пар, и вошел в избушку великан в мохнатой шубе до пят. Встал, подпер шапкой матицу, стукнул посохом и повел речь по писаному.

– Мир вашему дому, дозвольте переночевать, – произнес чуть нараспев.

– Ночуй, Бог в помощь… – опешив от вежливой речи, ответил Северьян.

– У Бога дорог много, – в лад ему отозвался ночной гость. – Выбирай любую…

– Гладко стружишь, а стружка кудревата, – недобро заметил Северьян.

– Рыбак рыбака видит издалека. – Ночной гость не лез в карман за новым присловьем. – Земной поклон, – произнес он как бы между прочим и земно поклонился хозяину избушки, но Северьян понял тайное слово по-своему.

Он засветил лучину, исподтишка разглядывая ночного гостя. Богатая шуба из тобольских енотов и крутая, как пасхальный кулич, шапка – в пору купцу-краснояру или горному заводчику. И только посох с резным верхом из моржовой кости и крестиком-кукишем на вершине говорил о том, что гость не простой – духовного звания, посланник какой-нибудь диковинной веры или толка, – и Северьян поспешил забросить новый крючок к знакомству:

– Откель будешь, гостик? Из наших мест али из-за Камня?

– С Кудым-Оша иду, – отозвался полуночный гость.

Он скинул шубу и шапку, и странный запах разлился по избушке от его оттаявшей бороды, точно вешними фиалками запахло.

Северьян крепче перехватил древко рогатины и притулил за спиной, но вслух сказал:

– Добро, поживи с наше да пожуй каши…

Гость усмехнулся, сел за стол и съел ложку-другую остывшей каши.

– Ну что, убедился, живой я, человек Божий, кожей обшит…

– Теперь вижу, – нехотя согласился Северьян. – Ох, смотри, отказался бы ты есть – тогда точно кромешник!

Кому, как не Северьяну знать, что с Кудымского перевала еще никто не приходил, по тем долам люди не ходят, звери не бродят, ядовитые руды в горах лежат и тихой смертью гасят всякого, кто коснется каменной груди богатыря Кудым-Оша. Только тунгусы, таежные цыгане, знают окольные тропы и два раза в год проводят по ущельям своих олешек.

– С самого Питера еду, – похвалился гость, – с Царского Села! Два дня назад с чугунки сошел – и сразу на олешков! Самоеды меня к Енисею доставили и завтра обещали санки прислать.

– Сам-то откель, с каких земель? – мирно спросил Северьян. – По говору ты наш, чалдон…

– Чалдон и есть, а зовут меня старец Григорий.

– Старец, а не стар есть – али чин у тебя такой?

– Каков чин – таков и почин. Давно в миру живу и всякого насмотрелся…

На печке зашелся кашлем беглый.

– Да кто там у тебя? – спросил гость, разглядывая разметавшегося в жару Осипа.

– Артельщик мой и заединищик… Сильного сердца и большой удачи человек, – ответил Северьян. – С виду малохольный, а волков матерых, как кутят, разметал, ты не смотри, что одежонка на нем плохонькая…

– Рубище не спасет, порфира не вознесет, – зевая, заметил старец. – На все нужно знание и опыт… – И замолчал, мудро указуя, что человеческому слову всегда есть предел, молчание же беспредельно…

Утром из морозной тишины, редко где на сопках гаркнет проснувшийся ворон, выпростался далекий бубенчик и заговорил, забряцал нежным заливистым голоском, точно уговаривал собираться в дорогу. Сквозь маленькое окошко было видно, как на заброшенном тракте остановились нарты, запряженные на русский манер: тройкой оленей.

Каюр привязал оленей и пошел к зимовью. В дверях он земно поклонился старцу, приложив правую ладонь к груди.

– Садись любезный, погрейся, замерз, поди, – прогудел старец Григорий.

Молодой черноглазый каюр откинул капюшон дохи и сел на пол, спиной к печке. Из-за пазухи он достал блестящий металлический шар, размером с крупное яблоко. Низкое зимнее солнце рыжим лисенком лизнуло шар и разлилось по круглым орбитам.

– Ну-ка дай глянуть, что за диковина такая… – Старец Григорий взял приглянувшуюся игрушку и прочел по складам: – «Металлический завод имени Сталина. 1948 год». Это какого же Сталина? Пушкарева с Литейного знаю, заводчика с «Новой Этны» знаю, а Сталина… Нет не знаю! Вот ведь занятная штука!

Беглый едва не упал с печки, но вовремя удержался и сел, свесив худые ноги, пальцы на левой ноге срослись козьим копытом. За ночь лицо его пожелтело, и зуб на зуб не попадал от озноба.

– Сталин, – повторил он, переводя лихорадочно блестевшие глаза со старца на Северьяна, словно ища подтверждения своему шаткому существованию. – Так ведь это я и есть Сталин! – Он постучал себя по впалой груди.

– А я думал, ты князь Шемаханский, – попробовал шутить старец Григорий, – а ты всего лишь Сталин! Не стального ты здоровья, Сталин!

– Бата Сталин, бата Сталин! – Илимпо, точно проснувшись, скатился на пол и растянулся на половицах, кланяясь печке и ее пустому жерлу с тусклыми угольками ночных дров.

– Железная Шапка! Великий шаман, Кузнец больших огней! – бормотал тунгус. – Ради него одного сошел Агду!

– А я есть Распутин-Новых, – ревниво проворчал старец Григорий.

Сидя на лавке, он заворачивал ногу в плотную портянку.

– Люди Агды носят имя Новых, – почтительно заметил тунгус.

– Опять ты со своим Агды! – рассердился Распутин и в сердцах стукнул посохом.

– Не кричи на парня, – попросил беглый.

Он слез с печи, пошатываясь и зябко кутаясь в бурку, подковылял к Илимпо и долго смотрел на шар.

– Чего оробел, Железное Темя? – недобро усмехнулся старец Григорий. – Курица ты мокрая, а не Сталин. Назваться всякий может, а ты умей горы сдвинуть, пятью хлебами народы накормить и чтобы тысячи людей в тебя уверовали. И откель ты себе имя такое удумал?

– Я его перед ссылкой нашел, ровно год назад, – тихо и серьезно ответил беглый.

– Это как же ты его нашел? – пробурчал Северьян. – На дороге, что ли? То ты Джугашвили, то Коба… Как монах имена меняешь!

– Революционер вынужден быть монахом, – с достоинством ответил беглый. – Сталин – это переводчик, который поэму Шота Руставели на русский язык перевел. «Витязь в тигровой шкуре». Может, слыхали? Не может быть, чтобы не слыхали!

– Про витязя знаем, дочка Матрена вслух читала, – признался старец Григорий. – Значит, ты свое имя в книгах нашел… – Он достал из желтого стеганого саквояжа шмат сала, краюшку хлеба, штоф водки и аккуратно порезал хлеб и сало. – Много знаешь, поди… А вот скажи, хозяин ласковый, – обратился он к Северьяну, – что для Руси важнее всего? Чем люди русские живы?

– Правдой-истиной живы! – решительно ответил Северьян.

– Верно! Что русскому мужику делать? Всем животом своим правды-истины возжаждать, и искать ее не в книгах, не там, где Марк намарал, Матфей намотал, а Лука налукавил, а в поле, в былинке любой, в семечке малом! Это же пуще всего, – снова ударил посохом старец Григорий, точно для памяти, – а теперь ты, Сталин, скажи!

– Сколько я себя помню, – задумчиво отвечал беглый, – я всегда знал: для человека все решает металл, делает Историю и побеждает в войнах, растит хлеб и строит дороги, и даже кровь в нас красная – от железа… И это знание дает мне силу называться Сталиным!

– Знание надмевает, – сурово заметил старец Григорий, – лучше ничего не знать, чем оным кичиться. А я так скажу: не железо мертвое человеку нужно, а благодать живой веры!

– Так и я верю, – оправдывался Сталин. – Верю в то, чего до конца не знаю! Вот в механику верю, в физические законы…

– Физические законы? – переспросил старец Григорий, разливая водку в три походные серебряные стопочки всклень, до самого края. – Это какие-же – против естества или за них?

– А ты сам решай! Вот, к примеру, если этот стакан перевернуть, то водка прольется. Я это знаю, так мне и верить незачем!

– Прольется, говоришь? – зловеще обронил Григорий. – А теперь погляди-ка сюда, законник… – Он резко перевернул налитую до краев стопку.

Водка выгнулась упругой горкой, но не лилась, точно примороженная. Рядом крепким кержацким двуперстием закрестился Северьян.

– Сие тоже наука! – назидательно произнес старец. – Ну что, веришь теперь в свою механику? – И опрокинул штофик в рот.

– Не робей, Коба, покажи ему свою силу, – подначил Северьян, но беглый сник, и по всему было видно, что ему худо.

– Чудесный ты грузин, только чуть примороженный, – напоследок заметил старец Григорий.

Выпив водки и плотно позавтракав, он надел шубу и взял из угла резной посох.

– А ты, гостик, не до Хозяйки ли подался? Вижу, и клюка у тебя с приметой! – заметил Северьян, ревниво оглядывая посох.

По посоху сверху вниз вилась тонкая резьба, она едва выделялась на темной поверхности дерева, но, приглядевшись, можно было разглядеть карту: длинная извилистая змейка реки тянулась с севера на юг. По бокам льнули притоки, и по всей длине русла были вырезаны обозначения горных вершин, озерец и станков. Рукоять была оплетена потемневшей от времени тесемкой с петлей, чтобы не скатываться с руки.

– На Воргу иду, – нехотя признался Григорий.

– На Воргу, – эхом повторил Северьян. – Вот что, милый человек, возьми с собою этого… Сталина… что-то дохал он громко, и сапожишки у него худоваты. Со мной ему не дойти – замерзнет…

– Добро, садись в сани, тараканий царь! – добродушно позвал старец Григорий. Он сел на санях впереди, позади него лежа устроился беглый.

Илимпо почтительно протянул Сталину запасные малицы, сшитые мехом внутрь, и подоткнул со всех сторон облезлую бурку.

– Эй, старец, посох забыл! – окликнул его Северьян.

– Себе оставь, авось пригодится, – ответил тот.

Каюр по-русски цокнул оленям, и сани покатили между пологих гор.

Проводив глазами сани, Северьян поставил посох под пустую божничку и стал собираться в дорогу.

Кончилось урочище, тяжело проседая в свежих сугробах, олешки поднялись на гору, и с вершины открылся золотистый, точно пряничный посад. В морозном воздухе дрогнул и растаял колокольный удар, и заговорил, заплясал на рубленной в шестерик колоколенке звонкий Лебедь, побратим московских колоколов Голодаря и Медведя.

Невелико было Солнцево селение, но тайный свет его лучился сквозь таежные дебри и сквозь каменные хребты, он окутывал потоками силы дальние веси и затерянные поселки, таежные становища и зырянские вежи, пышные столицы и древние города, занесенные песком времени и похоронившие память и голоса своих жителей. Говорили, что певучий звон Лебедя осыпает снег с карельских елей и пугает зимующие на Ахутбе лебединые стаи.

Навстречу вышли насельники Ворги, оставшиеся зимовать рабочие и приказчик, одетый, невзирая на мороз, в кумачовую рубаху и васильковую бархатную поддевку. Медная бородища пушилась на зимнем солнышке.

– Просыпайся, приехали, – Григорий потряс беглого за руку.

Старец Григорий пошевелил беглого за плечи и дохнул в ледяное лицо.

– Вот ведь штука, замерз наш Калин Царь, околел в своей бурке, – бормотал он.

– Железный Бата привез! Железный Бата привез! – Спотыкаясь на высоких ступенях, Илимпо побежал в терем и упал к ногам Хозяйки. – Шибко мертвый, однако…

Со двора к саням уже спешили работники.

– А ну-ка, братики, понатужьтесь, отнесем его в избу, жив будет! – подбодрил их старец Григорий.