Текст книги "Соперница Аладдина"
Автор книги: Шахразада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Свиток девятый
Взошедшее солнце с любопытством заглянуло в опочивальню Сафият.
Девушка улыбнулась робкому лучу и повернула голову туда, где всего несколько мгновений назад лежал возлюбленный. Увы, лишь вмятина на подушке указывала, что его присутствие ей не пригрезилось.
Сафият вскочила и, набросив тонкий шелк халата, сбежала вниз по лестнице.
Недис торопливо затягивал ремни на башмаках франкской работы.
– Ты хотел сбежать? – Обида невольно прорвалась в ее голосе.
– Ну что ты, моя мечта. Разве бы я смог? Ты подарила мне такую страсть, что теперь я до конца своих дней буду помнить каждый ее миг…
Недис, что удивительно, совсем не лгал. Более того, он даже немного печалился о том, что больше не увидит эту красавицу. Во всяком случае, до того мига, пока она не найдет Амулет Пророчества.
Полуночный гость опустил глаза на пергамент, который так и остался лежать на столике, прижатый чернильницей.
– Я заберу его с собой, – гость аккуратно свернул пергамент в трубочку. – А вечером принесу… Сказку нужно дописать. Половина сказки – как половина любви: пугающа и безнадежна…
– Вечером? – переспросила Сафият.
– Конечно. – Недис пожал плечами. – Вечером, когда я закончу свои торговые дела, я приду к тебе, чтобы рассказать новую сказку… Может быть, на этот раз ты сможешь записать ее до конца…
Под его откровенным взглядом Сафият покраснела. Хотя отчего было бы краснеть? Не она же соблазнила его…
– До вечера, прекраснейшая из женщин мира…
Калитка захлопнулась.
Сафият еще миг, не двигаясь, смотрела вслед. Затем оцепенение оставило ее.
– Что со мной? – Девушка недоуменно оглянулась по сторонам. – Отчего я стою посреди двора, как полоумная дурочка. Отчего пялюсь на калитку? Ушел – и ушел.
Воспоминания о ласках теперь были не такими сладкими. Скорее наоборот – поцелуи казались липкими, объятия – не сильными, а судорожными. А тело, которое еще мгновение назад девушка назвала бы прекрасным, вспоминалось иначе – узкие плечи, впалая грудная клетка, брюшко, светлая кожа…
Девушку передернуло от отвращения.
– Какой стыд! Какое безрассудство. Немолодой, некрасивый, болтливый…
Теперь Сафият показалось, что единственным достоинством ушедшего Недиса была сказка – печальная, не столько мудрая, сколько горькая, не повествующая о добре и зле, но рассказывающая о наваждении и смерти.
– Должно быть, он меня околдовал… – пробормотала Сафият и принялась собираться. – Солнце уже высоко, должно быть, я не просто опоздала, а катастрофически опоздала… Малика с ума сходит, мудрый Галиль злится…
– Не беспокойся, прекраснейшая, сейчас еще совсем рано. Ты никуда не опоздала. И ничьих планов не нарушила…
Сафият оглянулась на голос. Но рядом никого не было. Лишь Улугбек смотрел на нее с высокой ступеньки.
– Рано? – голос девушки задрожал.
– Рано. – Кот кивнул. – Солнце взошло совсем недавно. А мудрый Галиль сегодня торопиться не будет – он поспорит о причинах грозы с Мирзой-звездочетом. И будет спорить почти до полудня…
– Откуда ты знаешь?
Осведомленность кота изумила девушку куда больше, чем внезапно обретенный им дар человеческой речи.
– Знаю. – Кот улегся на камни двора. – Так что ты успеешь все.
– Вот и отлично… – Сафият сделала пару шагов и опустилась на скамью. – Значит, можно выпить кофе…
– С лепешками? – Улугбек вскочил на скамью рядом и потерся о руку хозяйки.
– Конечно, с лепешками, – рассеянно ответила Сафият. – Подожди, они совсем скоро будут готовы…
Привычные утренние дела до какой-то степени успокоили девушку. Печь послушно согрела воду в котелке, лепешки подрумянились словно сами… Сафият отпила первый, самый вкусный глоток кофе. Она уже почти пришла в себя, лишь едва заметно подрагивали руки.
– Слишком много событий… для меня… Слишком… непривычная сказка… слишком… предприимчивый гость… слишком странное утро…
– Не беспокойся, мудрейшая. Ничего ужасного пока не случилось… А ты сегодня хороша как никогда.
Лесть всегда была сильным оружием. Быть может, поэтому Сафият не бросилась вон из собственного дома с криком, что ее кот стал разговаривать с ней. Более того, слова Улугбека были откровенно приятны девушке.
– Отрадно слышать это, почтенный Улугбек. Я рада, что хоть кто-то находит меня привлекательной…
– Весьма привлекательной, моя звезда, – пробурчал Алим. Он с превеликим трудом удерживал себя от ревности и зависти. А потому не видел ничего дурного в том, чтобы слегка заворожить Деву Пророчества.
Ибо оказалось, что она не просто, а необыкновенно, сказочно хороша. Утро разгладило все морщинки, глаза сияют, щеки цветут нежным румянцем, длинные черные косы на концах распушились.
Сафият рассеянно кивнула. Ее уже ничего не могло удивить. Пусть кот беседует с ней, пусть называет прекраснейшей, величает звездой.
– Тогда, о пушистый мудрец, быть может, ты знаешь, отчего гость с далекой полуночи показался мне таким… прекрасным… Вернее вчера вечером я бы назвала его прекраснейшим из мужчин. А сегодня поутру я едва сдерживаю удивление, пытаясь понять, на что польстилась…
– То были лишь чары ночи, достойная Сафият. – Кот лег на стол, что ему делать было категорически запрещено. – Обычные колдовские чары. Утром они рассеялись и ты стала самой собой – рассудительной и сдержанной…
«Прости меня, прекрасная дева, за эту ложь… Хотя это ложь лишь наполовину. Чары-то действительно были и действительно рассеялись… Хотя чары совсем иные…»
– Отлично. – Сафият попыталась улыбнуться. Но губы еще не очень слушались. – Раз так, то я могу спокойно отправиться в Библиотеку. И без страха ждать прихода Галиля-сказителя.
– Конечно, уважаемая хозяйка.
Сафият было немного странно видеть, как кот с ней беседует, оставаясь при этом все тем же огромным пушистым баловнем и любимчиком.
Вскоре сборы были закончены.
– Ну что ж, почтенный Улугбек. Я ухожу. Ты остаешься за старшего.
Кот потерся о ногу Сафият.
– Должно быть, уважаемая, лучше будет, если я отправлюсь с тобой. После грозы в городе небезопасно… тебе нужна охрана…
– Охрана так охрана. – Девушка пожала плечами. Отчего-то ей и в голову не пришло думать, какой охраной может стать обычный домашний кот, пусть даже и обретший дар речи.
Немногочисленные прохожие провожали глазами почтенную книгочею, которая в сопровождении крупного и очень пушистого серого кота неторопливо шествовала в сторону Библиотеки.
Достойный Галиль явился действительно в полдень и был удивительно рассеян. Попытался рассказать сказку, вконец запутался и, не дойдя до середины, ретировался, дабы не опозориться сильнее.
День, обычно такой интересный, сегодня казался долгим и странным. Но и он подошел к концу. Грозы более не шумели над Библиотекой, не пугали девушек, заставляя их закрывать окна от ветра и сырости.
Малика, усердная помощница Сафият, почему-то не обратила ни малейшего внимания на кота, который сопровождал подругу. Вернее, она увидела, что в зале появился какой-то кот, но не сказала ни слова.
«Думаю, она бы и книжку с полки для меня сняла, – подумал Алим. – Если бы я попросил, конечно…»
Жизнь в теле кота нравилась магу необыкновенно. Однако он находил очевидные неудобства в том, что приходится ходить босиком. Не говоря уже о запахах, которые не просто оглушали, а поистине сводили с ума.
«Потерпи, почтенный маг, – отвечал ему Улугбек. – Ничего страшного в этом нет. Куда более странно было бы, если бы ты попытался найти на меня сандалии…»
И с этим трудно было не согласиться. Так или иначе, но этот странный, заколдованный день подошел к концу. Сафият с видимым удовольствием простилась с Маликой и отправилась домой.
Она мечтала только об одном – увидеть вокруг родные стены и хоть немного прийти в себя.
– Надеюсь, что больше никаких сюрпризов недалекий Ас-Саббах мне не преподнесет, – проговорила девушка, когда за ней, наконец, закрылась калитка.
Тишина и покой царили в доме. Столик вновь занял свое место у стены, пиалы выстроились на верхней полке. Привычный уют почти успокоил девушку. Почти вернул ей природную рассудительность.
И в этот миг калитка распахнулась и вчерашний гость, Недис с полуночи, мечтавший, чтобы его звали Старцем Пустыни, страшным Шаи-Хулудом, по-хозяйски вошел во двор.
– Вот и я, прекраснейшая. Соскучилась?
И вновь на Сафият пали чары. Она широко улыбнулась вошедшему.
– Я считала минуты до того мига, когда ты придешь…
Улугбек вскочил и зашипел, согнув дугой спину.
– Хорошая кошечка, – пробормотал Недис.
– Я же тебе говорила, – укоризненно ответила Сафит. – Это кот по имени Улугбек. Мой друг и защитник…
– Прости, прекраснейшая, я запамятовал… Слишком много дел… Счастье, что свиток не забыл с собой взять.
Девушка благодарно улыбнулась и положила свиток на полку с пиалами.
«Неужели я ошибся? – с тревогой подумал Алим. – Неужели это просто сказитель? Который и в самом деле занят торговыми делами в поисках хлеба насущного? Отчего не видны сегодня столь заметные… отличия сего гостя от любого обычного человека?»
Черный лаковый столик вновь был заставлен угощениями. В кумгане исходил холодом мандариновый шербет. Фрукты теснились на ярком блюде.
Сафият молча сидела напротив гостя. Тот, это было отлично видно, напрочь лишен каких-то понятий о достоинстве и обходительности. Ибо он, взяв по яблоку в каждую руку, приступил к рассказу.
Сафият заскрипела пером.
– Прекраснейшая… – заговорил Недис. – Я не зря говорил, что знаю необычные сказки. Должно быть, тебе ведомо, что почти все сказания всех народов заканчиваются победой добра над злом… И потому они все, сколь бы различными ни были, похожи друг на друга, как капли воды из одной лужи. Мои же истории иные. В них ты не найдешь вознагражденной любви или преданности, смертные обретут свой конец, а зло расхохочется в лицо добру, чувствуя свое превосходство…
Сафият озадаченно подняла голову и взглянула на гостя.
– Ты уже говорил все это, уважаемый…
– Ах да… Все дела, дела… Даже вечером, с прекраснейшей из женщин мира, я не могу забыть о них… Прости. Итак, моя греза, я расскажу тебе историю, рассказанную мне умирающим менестрелем в далеком варварском замке. Это повествование о рыцаре Убальдо и осеннем колдовстве. Внимай же истине без прикрас…
– Прости меня, мудрый сказитель, добрый гость. Но и это ты мне уже рассказал. Печальна судьба друга Убальдо, но уже известна. Как известна и судьба всех рыцарей и волшебниц…
Гость поежился, взглянул девушке в лицо, потер лоб.
– Должно быть, сегодняшнее солнце сыграло со мной злую шутку. Я словно позабыл все, что было накануне.
– Все? – в голосе Сафият зазвучала обида.
– О нет… – Тут губы Недиса-гостя растянулись в сухой улыбке. – Не все, конечно… Почти все.
«Вот и понимай как знаешь…»
Алим все еще терялся догадках, пытаясь понять, кто перед ним – вчерашний ли иноземец или его брат-близнец. Другой колдун или тот же. Быть может, долгие годы спокойствия притупили его колдовское чутье. Или, что было куда вероятнее, за те же бесконечные столетия научились пять Недисов скрывать свои колдовские умения, притворяясь одним и тем же человеком.
– Тогда, моя сладкая греза, я расскажу тебе историю, которую поведал мне сказитель на далеких Фарерских островах, отделенных от всего мира густыми туманами и высокими скалами. Это рассказ о рыцаре Синяя борода и печальной судьбе его любви. Внемли же горькой истине…
Сафият опустила голову и поудобнее взяла в руки калам.
– За редким березовым леском, окаймлявшим город с севера, до самого моря тянется холмистая равнина, кое-где покрытая кустарником и низкорослыми соснами. От пролома в городской стене до берега моря не более двух часов ходьбы, но дороги, что вела бы через равнину прямо к морю, проложить еще не успели. В бесчисленных ложбинах стояло болото, черное и вязкое, словно клей. Здесь водились жабы и крысы, временами, словно проталкиваясь сквозь густой воздух, залетала сойка и, подхватив моллюска, улетала прочь.
Свиток десятый
Равнину пересекала цепь холмов, на самом высоком из них круто вздымались к небесам угловатые и корявые каменные глыбы – остатки утесов. Прежде здесь простиралось море, теперь от него осталось только болото, глухое и стылое, чуждое и морю, и суше.
Никто не помнит, когда именно и при каких обстоятельствах отошли эти земли во владение барона Паоло ди Сельви. Восторженный, уверенный в себе, барон искрился весельем, когда сошел на берег. В лихо сдвинутой фуражке по трапу спускался широкоплечий моряк с кривыми ногами наездника. Но вдруг налетел порыв ветра – в то утро дул свежий, пронизывающий ветер – и фуражка шлепнулась прямо в воду. Ужас охватил матросов от такого зловещего предзнаменования, а он стоял среди них с непокрытой головой и смеялся. У него был курносый нос со вдавленной переносицей, близко посаженные раскосые глаза, их светло-серая прозрачность, казалось, противоречила мягкости губ и плавному звучанию голоса.
Барон отправился в город окружным путем, он ехал на вороном жеребце вслед за упряжкой мулов, тащивших повозку с двумя сундуками. И двух часов не прошло, а он уже возвращался коротким путем через равнину, смеясь и посвистывая, послав коня в галоп. Никто не знает, что тогда случилось. По-видимому, на краю болота барон спешился и побрел по песку и трясине.
Только под утро нашли его: он лежал на скале навзничь, без признаков жизни, перемазанный глиной и покрытый водорослями. Лицо у него раздулось, оно пылало и было усеяно волдырями, точно обожженное, а на правой руке и предплечье свисали лохмотья содранной кожи. Бесчувственное тело уложили на носилки, отнесли через пустошь к ближайшей проезжей дороге, чтобы как можно скорее доставить барона в город. Через неделю ожоги зажили. Барон не помнил, что с ним произошло. И только сестры милосердия видели, что к вечеру в глазах у него появлялось выражение страдания и ужаса, а иногда он заслонял лицо рукой и жалобно стонал. Оправившись от болезни, барон подарил свой корабль штурману, выплатил команде щедрую плату, а сам остался жить в городе.
Сначала он поселился в южной части города, в доме на самой окраине. Он жил здесь среди певчих птиц и ни с кем не общался. Спустя несколько месяцев он переехал в ветхое строение у самой городской стены, из которого открывался вид на окутанную болотными испарениями бескрайнюю пустошь. Барон сильно изменился, стал замкнутым, нелюдимым, подолгу сидел на городской стене или гулял по ней и лишь иногда отправлялся верхом по дороге к морю.
Так прошел почти год, но вот однажды утром он появился в городе. На рыночной площади он справился, где живет самый лучший зодчий этих мест, отыскал его и без лишних слов поручил ему построить на пустынной равнине дом. Скрестив руки на груди, барон сказал, что торопиться не следует: дом надо выстроить у подножья скалы так, чтобы он охватил кольцом каменную красавицу. Пусть это будет укромный замок, уютный и богато украшенный. Через полгода он собирается привезти в этот замок молодую супругу.
И вот посреди запустения вырос замок, над которым шутили все окрестные жители. Вскоре комнаты замка были заполнены дорогой старинной утварью. Прошло еще немногим больше месяца, и барон привез в замок из чужедальних стран молодую жену.
В первый раз о ней заговорили, когда она появилась в городском театре. Смуглолицая, совсем еще девочка, она ни на шаг не отходила от мужа, а он снова был весел и совершенно всех очаровал. В тот вечер они танцевали в зале ратуши. Барон, сложив губы трубочкой, что-то насвистывал в танце, поглаживал свою окладистую каштановую бороду и, посмеиваясь, всем показывал рубцы от ожогов на правой руке.
Во второй раз о его жене заговорили уже неделю спустя, когда среди ночи из замка верхом примчался гонец, забарабанил в дверь к доктору, вытащил его из дома и доставил на пустошь к бездыханному телу молодой женщины. Она лежала в темном коридоре возле спальни, в ночном одеянии, с посиневшим лицом. Рядом на полу догорала свеча: видимо, она держала ее в руке, когда выбегала из комнаты. Барон смотрел на доктора застывшим взглядом, на вопросы не отвечал, но ничем не выдавал своего волнения. Из обрывочных слов рыдающей горничной удалось узнать, что чужестранка давно страдала сердечным недугом. Доктор установил: смерть наступила от закупорки легких.
– Брат, и не забудь: иного способа мы не придумали.
– Я не забуду… Да и как тут забыть, если мы говорили об этом только вчера?
– Брат, не стоит шутить – слишком все серьезно. Вот свиток – отдай его. Постарайся не выдать, что ты видишь ее впервые…
– Ох, и зануда же ты, братец! Небось, завидуешь мне. Хочешь еще разочек отведать сладенького и глупенького курицына тельца?
– Братья, не ссорьтесь!
– Мы вовсе не братья, осел…
– Мы куда ближе, дурень… И запомни – ночи полнолуния еще надо дождаться. А ты лезешь в драку!
Все четверо умолкли. Нетерпение снедало их, но действительно, впереди было еще долгих четыре ночи…
– Спустя три недели, рассказывают, барон снова появился в городе. Его стали принимать в обществе. Все чаще он ездил на охоту, участвовал в состязаниях, ходил на бега, а по вечерам за бокалом вина рассказывал о своих путешествиях и приключениях. Горожане часто видели его, веселого и мечтательного, в компании городских стражников, как вдруг в один мартовский день он, взяв двух матросов, опять отправился в плавание. А через полгода барон прислал своему управляющему письмо, в котором приказывал обить стены жилых комнат зеленой тканью, постелить зеленые дорожки, а на женской половине поставить букеты орхидей.
После восьми месяцев отсутствия барон воротился из странствий. И снова с молодой женой. Вторую жену барона в городе никто не видел. Через месяц ее нашли мертвой, она лежала во дворе замка, в черной амазонке, зажав в руке хлыстик, а бледное гордое лицо прикрывала вуаль.
Теперь стоило только барону появиться в черном кожаном одеянии на улицах города, как раздавались негромкие, однако весьма непочтительные шепотки, дети при виде его громко вскрикивали, бросали вслед камнями или метили из рогаток в его жеребца.
Дочь члена муниципалитета, хрупкое белокурое создание, сидя у окна, не раз глядела барону вслед. И всякий раз, когда мужчины с затаенной злобой говорили о судьбе черного рыцаря, на ее прекрасные глаза наворачивались слезы. У себя в комнате она часто плакала над его горькой участью. А однажды появилась у него в замке и стала его женой. Не помогли ни просьбы, ни уговоры ее родных. Когда спустя месяц под вечер у пролома в городской стене был найден труп прелестной девушки, горожане в неистовстве едва не растерзали барона. С этого дня барон старался не появляться на людях, он жил один посреди пустоши, и только его богатство удерживало в замке прислугу.
Но вот однажды к берегу причалила небольшая яхта. Над бухтой и окрестностями разнеслись звуки серебряного рога – это в город, управляя парой белых лошадей, спешила в коляске мисс Ильзебилль. Она поселилась в гостинице на рыночной площади, расспросила хозяина сперва о бароне Паоло и его замке, затем о том, женат ли теперь барон, и наконец – где его можно увидеть. Оказалось, на скачках, которые должны были состояться завтра за городом. Едва рассвело, запрягли лошадей, грум взобрался на козлы, на мягком сиденье покачивалась мисс Ильзебилль.
Небо было стального цвета, дул летний ветерок. Люди теснились у входа на ипподром, заполняли трибуны перед широким зеленым полем. Стоял такой невероятный шум, будто над ристалищем кружила огромная стая птиц.
Она приехала последней, перед самым началом забега. Две белые смирные лошади катили по шуршащему песку открытую коляску, обитую синим шелком. Мисс Ильзебилль вышла из коляски – в синем бархатном платье, с высоко собранными волосами, открывающими белую шею, в шляпке с длинным страусовым пером, гордо покачивающимся на ветру. Легкой походкой она прошла на свое место. Скользнув задумчивым взглядом по лицам и предметам и оставив на них, словно осклизлая улитка, липкий след, она с улыбкой принялась лакомиться шоколадом.
– Шоколадом, уважаемый? А что это такое?
Недис не сразу смог ответить. Он настолько погрузился в историю, так заслушался самого себя, что был даже рассержен, когда Сафият задала вопрос.
– Шоколад?.. Ты не знаешь?
К счастью, он успел удержаться от низких слов. Девушка отрицательно качнула головой. «Конечно, где ж вам знать, ничтожные…»
– Это… такое лакомство… Его привозят из далекой страны… вы зовете ее Фузан.
– Вкусное?
– Коварное, ибо заставляет вновь и вновь покупать его. А каждая следующая плитка стоит дороже предыдущей. Говорили, что некоторые глупцы отдавали целые состояния за новую порцию…
Сафият вздохнула – воистину прилюдно лакомиться таким могла только весьма самоуверенная особа.
– Однако ты прервала меня… глупенькая. Итак, скачки. Барон Паоло стоял, облокотившись на барьер. Он заслонился от солнца фетровой шляпой и с интересом наблюдал за подъезжавшими рысью белыми лошадьми. А когда увидел страусово перо, спустился по лестнице на четыре ступеньки и, протиснувшись сквозь толпу, предстал перед мисс Ильзебилль. Подняв руки ладонями вверх, как это делают кочевники, он низко поклонился. Она от испуга вздрогнула, затем рассмеялась.
Как только закончились скачки с препятствиями, она встала и пригласила учтивого мужчину прокатиться с ней в коляске. Они направились к полудню от города, и, пока ехали лесом, он рассказал о себе: о том, что оказался здесь по воле судьбы и что живет в замке посреди пустоши. А она сказала, что ее зовут мисс Ильзебилль, и ей известно, что в замке на равнине у него умерли три жены, и она глубоко опечалена его участью.
В ответ он только мрачно взглянул на нее и понурил седую голову. А грум резко развернул лошадей, и они покатили по дороге, ведущей на пустошь. При въезде на замковую аллею дорога сужалась. Паоло забрал у кучера поводья. Лошади заупрямились. Он вышел, взял их под уздцы. Под ударами кнута лошади захрапели, рванули с места и чуть было не понесли, но барон крепко держал поводья.
Возникший перед мисс Ильзебилль замок казался чудом посреди пустыни. Над крышей женской половины торчала остроконечная вершина белой скалы. Паоло сидел выпрямившись: на голове мягкая шляпа, загорелые щеки впали, взгляд светло-серых раскосых глаз пуст, и только губы по-прежнему казались мягкими и нетерпеливыми. В сумерках коляска подъехала к дому. У главного входа, прощаясь, он подал ей руку, но она вышла вслед за ним и попросилась остаться у него на несколько дней: она готова развлекать барона музыкой. Паоло с удовольствием согласился, и мисс Ильзебилль расположилась на женской половине.
По утрам и после обеда они катались на лошадях. У себя в покоях Ильзебилль играла и пела для Паоло, одевалась в пестрые и бледно-зеленые русалочьи наряды, черные волосы заплетала в косы, а когда танцевала перед ним на коврах, зажимала кончики кос ослепительно белыми зубами, и тогда в ее глазах вспыхивали коварные огоньки. Паоло хмуро возлежал на подушках, курил кальян, обволакивая себя дымом, а потом бросался на пол и, лежа на ковре, с любопытством разглядывал ее светлыми глазами, слушая, как она что-то напевает вполголоса под аккомпанемент гитары, на которой играла служанка. Голос ее становился звонче, движения – стремительней.
Как-то однажды она вдруг разрыдалась: ей надо знать, что с ним, она хочет ему помочь. Но он только взял ее за руки и прижал горячие ладони ко лбу, прошептав какую-то молитву. Она обняла его крепко, а он, дрожа всем телом, молился все громче и громче, выкрикивая непонятные ей слова. Но вскоре он уже успокоился и мягко и нежно проводил мисс Ильзебилль в ее покои.
А вечером, когда барон уснул на своей половине, дерзкая и коварная мисс Ильзебилль прокралась к комнате, в которую выходила скала. Подергала запертую дверь, раз, другой, с выдохом толкнула плечом: не поддается. Тогда она отыскала внизу на двери засов и, сбив себе палец, из последних сил – так, что заныла рука, – отодвинула его.
Дверь бесшумно распахнулась. Закутавшись в черную шаль, хрупкая мисс Ильзебилль подняла свечу: это была небольшая уютная комната, столики и боковые стены которой были заполнены очаровательными женскими безделушками. Широкую заднюю стену образовывала грубая поверхность скалы. В мерцающем свете свечи скала отбрасывала причудливую тень, в углублении скалы стояла приподнятая над полом кровать, убранная зеленым покрывалом, к кровати вели две ступеньки. Пританцовывая от радости, мисс Ильзебилль прошла по толстому ковру, скинув шаль, вдохнула слабый аромат цветов, зажгла два висячих светильника – вся таинственная комната предстала перед ней.
С потолка, обитого японским шелком, свисала зеленая ткань, со стен спокойно и нежно улыбались ковры и картины, и, словно фантастическая игра воображения, переливаясь, светилась странная скала. Тихонько притворив дверь, мисс Ильзебилль взобралась на кровать и пролежала в ней, мечтая, до утра. А поутру, погасив свет и осторожно опустив засов, она незаметно проскользнула по коридору в свою комнату.
«И ничего не случилось, ничего со мной не случилось!» – радостно повторяла она про себя. И теперь каждый вечер мисс Ильзебилль пробиралась в комнату со скалой и оставалась там на всю ночь. А днем она без умолку болтала и пела, стараясь привлечь к себе внимание отрешенного хозяина замка. Все чаще она бросала в его сторону пристальный взгляд черных бархатных глаз.
И вот однажды, когда Ильзебилль, накинув сверху пять шуршащих покрывал, танцевала перед Паоло и он, смеясь над ее дикими прыжками, поймал ее за запястья, она вдруг приникла к нему, обнажив перед ним свои прелести, и взмолилась:
– Я твоя, Паоло! Я твоя!
– Вы ли это, мисс Ильзебилль? Вы ли это?
Во взгляде Паоло не было ни дерзости, ни огня, лишь тоска, недоумение и отчаяние. Видя это, девушка отпрянула и, накинув покрывала, выскользнула из комнаты. Но с того дня он стал относиться к ней с немым благоговением, и бледнолицая мисс Ильзебилль целиком погрузилась в удивительное состояние блаженства.
Когда они гуляли по лесу, черный рыцарь часто носил ее на руках, читая молитвы на чужом и грубом языке, иногда, молясь, он опускался на колени. Никогда не тянулись ее губы к его губам, лишь изредка брал он ее нежные ладони и прижимал ко лбу. Паоло и Ильзебилль вместе развлекались и ездили на охоту, часто сидели на берегу моря, мечтали вдвоем. Глаза Паоло искрились.
Как-то раз девушка сказала барону, что хочет попросить кое о чем. А когда он приветливо спросил, о чем же, закусила нижнюю губу и ответила, что должна ему сообщить нечто важное. Что, если пригласить из города доктора? Ей кажется, она заболела. Губы Паоло стали белыми как мел, закрыв глаза, он тяжело задышал:
– Что с тобой?
– Я слышу все время, почти непрерывно, тихое поскребывание. Откуда-то издалека доносится шум, что-то постоянно царапается, журчит и скребется, словно по песку бегает маленький зверек, пробежит и остановится, принюхиваясь. Звук такой тонкий, что часто не отличить от свиста.
Паоло стоял у окна и дул на стекло, наконец он выдавил с хрипом:
– При такой болезни врач ни к чему. Тебе надо развеяться, съездить на охоту или отправиться в путешествие, а еще лучше – уехать отсюда совсем.
В ответ мисс Ильзебилль громко расхохоталась и напомнила Паоло, с каким огромным трудом ее лошади добрались сюда. Да и где ей теперь найти таких лошадей, чтобы вернуться? Худое лицо барона пылало, лоб нахмурился, коренастое тело напряглось. Хриплым голосом он стал умолять ее, чтобы она уехала.
– Уезжай, прошу тебя, уезжай! Ты не нужна мне, не нужны мне женщины, не нужен мне никто, ненавижу всех вас, вы пустые, глупые создания! Уезжай! Молю тебя, уезжай! Я дам тебе нож, и ты вырежешь эту болезнь из сердца.
Мисс Ильзебилль, покачивая бедрами, направилась к нему, и тогда он, шатаясь и нетвердо ступая, словно ребенок, едва научившийся ходить, пошел ей навстречу. Она гладила его по голове, а он, вздрагивая у нее на груди, глядел на нее с тоской и таким отчаянием, что она разрыдалась. А в замке тайком сняла со стены кинжал и спрятала его под платьем.
Теперь мисс Ильзебилль в тонком платье часто ходила гулять одна. Она бродила по окрестностям, доходила до городской стены, возвращаясь с прогулок, приносила Паоло редкие раковины, голубые камешки и его любимые нарциссы. А однажды ей повстречался на дороге, что ведет из города, старик крестьянин, они разговорились, и он поведал ей о том, что барон-де продал душу злому чудовищу. И будто с незапамятных времен лежит то чудовище на дне старого моря, там, где теперь простирается пустошь, живет оно в скале и каждые два-три года требует себе человеческую жертву. Не будь нынешние женщины так развратны и безбожны, бедный рыцарь давно бы уж освободился от власти чудовища. С наслаждением слушала мисс Ильзебилль слова крестьянина, ибо знала все давно уже сама.
