Текст книги "Девять снов Шахразады"
Автор книги: Шахразада
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Свиток десятый
Думать об этом было тяжело, а не думать – и вовсе невозможно. Однако следовало вспомнить вчерашний вечер хотя бы для того, чтобы вновь не повторять собственных ошибок.
Теперь-то уже стало ясно, что попытаться вернуться в прошлое так же невозможно, как руками притянуть поближе луну. Пусть те, давние наряды были Шахразаде по-прежнему впору, пусть ей удалось остаться с мужем наедине. Пусть ей повезло даже уютно устроиться в том самом кресле – на троне давно позабытых царей.
Однако же ее собеседник был почти незнакомым ей человеком, хоть и улыбался так, как некогда улыбался ей ее суженый. Голос его был голосом тогоШахрияра, движения – похожими до последней мелочи. Но этотчеловек был ей почти незнаком… Однако это не испугало бы царицу, как не испугало Шахразаду проклятие, нависшее над наследником престола.
Сейчас вот что оказалось страшно: перед ней был мужчина, который не желал ничего – ибо обладал всем. Он не желал увидеть в привычной женщине ту, давнюю, пылкую и готовую на все возлюбленную, не хотел возвращаться душой в давние времена, не пытался даже расслышать смысл слов. Он просто был доволен всем, как сытый боров.
– Он стал совсем другим… И это преображение – не моих рук дело.
И больше ничего не смогла сказать Шахразада, оставшись наедине с огромным зеркалом. Из вечерней глубины взглянула на царицу опечаленная девушка с горькими повзрослевшими глазами, с твердой складкой в уголках губ и с безнадежным выражением все еще свежего лица.
«Вот поэтому, глупышка, ты и отправилась в очередное путешествие к очередному возлюбленному…»
У Шахразады достало мужества признаться самой себе – да, именно в поиске того самого, единственного, и кроется суть ее долгих, донельзя реальных снов. Ей сейчас так не хватает именно этого: душевной работы, ощущения бьющей через край жизни… Ей не хватает самой жизни…
– Аллах всесильный, как же все просто! Я просто хочу жить… А не почивать на лаврах, трудиться, а не сидеть сиднем, бороться, а не наслаждаться плодами трудов своих…
«Но тогда, о царица, тебе предстоят вечные странствия… Ибо некогда каждый из живущих под этим небом обретает свой берег. И лишь немногие понимают, что в миг достижения желанного рождаются новые цели… Что чувства подобны костру – и без подпитки умирают. И из холодных углей уже не сможет родиться нечто живое…»
Но царица уже не слышала теплого голоса Фрейи. Она вновь погрузилась в вихрь сновидения. Лишь Герсими почувствовала мимолетное прикосновение руки своей матери – та не смогла, конечно, не побыть рядом с дочерью, пусть всего одно мгновение.
Стены коридора были обшиты тканевыми зелеными обоями. Газовые рожки давали вполне достаточно света для того, чтобы разглядеть все морщинки на лице любой сколь угодно юной собеседницы. И все же Шахразада услышала более чем странные для этого гостеприимного дома слова.
– Надо уехать, – пробормотал Деймон, вырываясь в коридор. – Надо уехать туда, где нет людей.
– Мистер Сен-Олмс!
Он поднял голову.
– Маргарита?
«Маргарита? Теперь меня так зовут? Красивое имя…»
Существовать одновременно вне событий и в самой их середине было для царицы странно, но и захватывающе интересно. Она словно видела все происходящее двумя парами глаз: собственными и этой милой стройной девушки с решительным лицом, одной из гостий большого приема.
Девушка стояла в коридоре, одна. Деймон, молодой и весьма привлекательный мужчина (на вкус Шахразады), остановился почти у самой двери. Он готов был уйти и остановился лишь потому, что девушка окликнула его.
– С вами все в порядке? – спросила Маргарита.
Он ничего не ответил, но это ее не остановило.
– Я видела вашего отца внизу. Заметив меня, он отчего-то рассмеялся.
Деймон так сжал кулаки, что ногти впились ему в ладони.
– Почему он рассмеялся? – недоуменно спросила Маргарита. – Я едва его знаю и…
Он смотрел мимо ее плеча на какое-то пятно на стене, но, так как она замолчала, он перевел взгляд на ее лицо.
– Мистер Сен-Олмс? Вы уверены, что все в порядке? – Она наморщила лоб и добавила мягче: – Ваш отец сказал что-то, что вас расстроило?
В одном его отец был прав: Маргарита Фитцджеральд была безупречна. Она могла быть несносной, самоуверенной, слишком болтливой и частенько раздражала, но ее душа… Да, она была безупречна.
Он посмотрел на девушку. Посмотрел по-настоящему, оглядел лицо, плечи, открытые в низком, соблазнительном декольте. У нее была небольшая грудь, но, очевидно, приподнятая каким-то хитроумным приспособлением, дабы завлекать и обольщать, и у самого края темно-синего выреза платья можно было разглядеть соблазнительную ложбинку.
– Деймон? – прошептала Маргарита.
Она еще никогда не называла его по имени. Он когда-то сам разрешил ей, но до сих пор она его так не называла. Деймону захотелось дотронуться до нее. Нет, ему захотелось поглотить ее полностью.
Отчего-то он захотел использовать ее, доказать самому себе, что он такой же хороший, как она, что он достоин ее, и, возможно, показать отцу, что принадлежит к тому же кругу, что и он, что не развратит ни единой души, до которой дотронется. Но больше, чем всего этого, он просто хотел ее.
Ее глаза расширились, когда он приблизился к ней. Маргарита не отступила. Ее губы разомкнулись, и он услышал частое, прерывистое дыхание девушки. Она, может быть, не сказала «да», но и не отказала. Деймон обнял ее за талию и прижал к себе. Он хотел ее. Боже, как он ее хотел. Она была нужна ему больше, чем ее тело. И она нужна была ему сейчас!
Его губы нашли ее… И это совершенно не было похоже на первый поцелуй – нежный, соблазняющий, дразнящий. Вовсе нет. Деймон раздвинул языком ее губы и проник внутрь – в жаркую, влажную темноту. Он почувствовал ее руки у себя на шее и услышал, как стучит ее сердце. Она тоже его хотела. Возможно, она этого не понимала, не знала, что ей с этим делать, но она его хотела.
И тогда он почувствовал себя королем. О нет, он ощутил себя повелителем всех королей! Его сердце вырывалось из груди, а тело напряглось. Каким-то образом она оказалась прижатой к стене, а его руки заскользили по ней, пока не достигли мягкой выпуклости груди. Он нежно – так, чтобы не напугать ее, – сжал одну грудь.
Она была идеальна, и он ощутил ее ответ через платье. Ему захотелось захватить губами ее сосок, стянуть с нее платье и вообще сделать с ней тысячу недозволенных вещей.
Деймон почувствовал, что она ослабела, услышал ее вздох у своего рта. Маргарита никогда прежде не целовалась – в этом он был уверен. Но вожделение уже охватило ее, он понял это по тому, как она навалилась на него, как ее пальцы отчаянно впились ему в плечи.
– А теперь вы поцелуйте меня, – пробормотал он, покусывая ее губы.
– А я и целую!
Он чуть отодвинулся.
– Парочка уроков вам не помешает, – улыбнулся он.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее еще раз, но она отстранилась.
– Маргарита, – прохрипел Деймон, хватая ее за руку. Он потянул, намереваясь вернуть ее на место, но она вырвала руку.
Деймон поднял брови, ожидая, что она скажет. Но она молчала. Он сделал шаг прочь. И только тогда она заговорила. Мягко, спокойно… Так, будто этого головокружительного поцелуя вовсе не было.
– Я всегда завидовала людям, у которых были живы отцы. А теперь больше не завидую.
Он резко обернулся, но она выдержала его взгляд.
– Лучше вовсе не иметь отца, чем иметь такого, как ваш, Деймон. Мне очень жаль.
Это его удивило… нет, изумило. Перед ним была девушка, которая имеет все – по крайней мере все, о чем он мечтал всю свою жизнь, – и все же она его понимает.
– У меня по крайней мере остались воспоминания, – задумчиво улыбнулась она. – И рассказы тех, кто его знал. Я знаю, кто был мой отец и что он был добрый человек. Если бы он был жив, он любил бы меня. Безоговорочно и без всяких условий. Хотя я знаю, что меня довольно трудно любить.
Деймон вдруг понял, что некоторые вещи и вправду случаются внезапно. Любить Маргариту Фитцджеральд будет легко. Он не знал, откуда, из какого странного уголка его сознания пришла эта мысль, потому что он был абсолютно уверен, что жить с ней будет почти невозможно. Но любить ее будет совсем не трудно!
– Я слишком много говорю, – сказала она.
Он так погрузился в свои мысли, что не расслышал ее.
– Я очень упряма и своенравна. Я могу быть страшной занудой, если что-нибудь не по-моему, хотя хочется думать, что почти всегда я рассуждаю разумно…
Деймон расхохотался. Боже милостивый, она перечисляет все причины, по которым ее трудно любить! Может, она и права, но какое это имеет значение? Во всяком случае сейчас.
– Что? Что такого я сказала?
– Помолчите. – Он встал и подошел к ней.
– Почему?
– Просто помолчите.
– Но…
Он приложил палец к ее губам.
– Сделайте одолжение и не говорите больше ни слова.
К его удивлению, она подчинилась. Какое-то мгновение он просто на нее смотрел. Смотрел, вспоминая, как взлетали ее брови, а глаза широко открывались, когда ей поневоле приходилось молчать. Он наслаждался ее горячим дыханием на своем пальце.
А потом не выдержал и вновь поцеловал ее.
Он обнял ладонями ее лицо и накрыл своим ртом ее губы. Всего миг назад он смотрел на нее, как на запретный плод, как на единственную девушку, которой ему, по мнению отца, никогда не видать. Теперь он все сделает правильно. Этот поцелуй будет их первым поцелуем. Таким, который запомнится.
Ее губы были мягкими, нежными. Он ждал, что она вздохнет, что ее тело обмякнет. Он не возьмет, пока она не даст понять, что готова отдать. Деймон совсем легко провел губами по ее рту, только чтобы почувствовать кожу ее губ, жар ее тела. Он пощекотал ее языком, и она разомкнула губы.
Она вернула ему поцелуй. Это была дьявольская смесь невинности и опыта. Невинный – потому что она явно не осознавала, что делает. Опытный – потому что, несмотря на это, она свела его с ума.
Деймон углубил поцелуй, одновременно скользнув руками вниз по ее спине. Потом прижал Маргариту к себе, уперев в нее свою затвердевшую плоть. Это было безумием. Они стояли в тесном коридоре, скудно освещенном газовыми рожками, в трех дюймах от двери, которую в любой момент кто-нибудь мог открыть. И все же Деймон не мог остановиться. Он хотел ее. Всю. Да поможет ему бог – прямо сейчас.
– Тебе нравится? – прошептал он ей на ухо. Он почувствовал, как она кивнула, и взял в зубы мочку ее уха. – А это тебе нравится? – Он обхватил рукой ее грудь.
Она снова кивнула:
– Да.
Деймон не смог удержаться от улыбки и опустил руку чуть ниже, так что между его ладонью и ее телом оставалась лишь тонкая ткань ее платья.
– А это тебе понравится больше, – сказал он, проведя ладонью по ее груди, так что у нее затвердели соски.
Маргарита еле слышно застонала, и он позволил себе еще кое-что – схватил пальцами сосок и начал его сжимать и разжимать до тех пор, пока девушка опять не застонала, а ее пальцы не впились ему в плечи. В постели она будет хороша, подумал он. Она не будет знать, что делает, но это не будет иметь значения. Она скоро научится, а он будет с наслаждением учить ее. И она будет принадлежать ему.
Ему!
А потом, когда его язык снова проник внутрь ее рта, он подумал: «А почему бы и нет?»
Почему не жениться на ней? Почему не… Он отпрянул. Некоторые вещи надо обдумывать спокойно, без уступки чувствам. А сейчас, когда он целует Маргариту, он просто не может рассуждать здраво…
– Я что-то сделала не так?
Он покачал головой, не в силах выдавить ни слова.
– Тогда поч…
Тогда почему не жениться на ней? Все этого хотят. Его бабушка намекает ему на это уже больше года, да и ее семья наверняка противиться не станет. Более того, Маргарита ему нравится, чего он не может сказать про большинство женщин, с которыми познакомился за свою холостую жизнь. Конечно, она почти все время сводит его с ума, но она все равно ему нравится.
К тому же становилось все яснее, что ему не удастся долго сдерживаться, не давая воли рукам. Еще один такой день, как сегодняшний, и ее репутация будет загублена. Деймон уже представлял, как это будет. Не просто их двоих, а всех – ее семью, свою бабушку. Своего отца.
Деймон чуть было не засмеялся вслух. Как это здорово! Он может жениться на Маргарите – и эта мысль все больше им овладевала – и в то же время натянуть нос барону. Это его убьет. Это точно.
Но надо все сделать как полагается. В своей жизни он не всегда поступал так, как предписывали приличия, но есть ситуации, когда мужчина должен поступать как джентльмен. Маргарита это заслужила.
– Мне надо идти, – пробурчал Деймон и поднес ее руку к губам, прощаясь.
– Куда? – вырвалось у нее.
Ее глаза все еще были затуманены страстью. Это ему понравилось. Понравилось, что он одурманил ее, сбил с толку, лишил самообладания.
– Мне нужно кое о чем подумать и кое-что сделать.
– Но… что?
– Скоро узнаете.
– Когда?
– У вас сегодня слишком много вопросов.
– Их было бы меньше, если бы вы хоть на один ответили.
– До следующего раза, мисс Фитцджеральд, – пробормотал Деймон и вышел в полутемный палисадник.
– Когда же? – донесся до него полный отчаяния голос Шахразады. Он смеялся все время, пока не повернул за угол особняка.
Смех Деймона еще звучал в разуме царицы. И от него сладко кружилась голова, а сердце билось так, как не билось никогда…
– Ох, эти руки… Ох, эти губы…
От звука собственного голоса Шахразада очнулась. О, скорее, почтиочнулась – вкус поцелуев еще держался на устах.
«Как он хорош… Как он желанен…»
Сердце и не думало успокаиваться. Более того, с каждым воспоминанием об этом мужчине – молодом, сильном, ничуть не похожем на любимого мужа и в то же время столь сильно его напоминающем, – оно билось все сильнее.
– Ох, если бы я вновь смогла оказаться на месте этой милой Маргариты… Если бы мне повезло там остаться…
Свиток одиннадцатый
– Остаться, милая? – Герсими призраком появилась у двери.
– Да, сестренка… Остаться.
Шахразада уже не помнила, что не так давно выставила невестку за двери, не помнила и того, каким тоном позволила себе разговаривать с той, что некогда придумала, как спастись от неминуемой смерти. Но Герсими-то помнила – и потому робко стояла у самой двери. Да, она ожидала чего угодно, но только не такого спокойного и даже приветливого ответа.
– Где остаться?
– Там… Там, в его объятиях.
Герсими с облегчением улыбнулась – наконец все возвращается: Шахразада мечтает об объятиях Шахрияра, беседует как ни в чем не бывало.
– Ну, сестричка, теперь ты мне веришь? Теперь-то ты знаешь, как горевал Шахрияр… И как он был рад твоему пробуждению.
Шахразада усмехнулась. Сердце ее невестки упало – столько горечи и боли было в этом простом движении, столько безнадежного знания.
– Теперь знаю, моя добрая подружка…
Герсими просто не могла найти слов, вернее, боялась спросить хоть что-то. Но Шахразада, похоже, решила, что лучшей наперсницы ей все равно не найти.
– Теперь, сестричка, я знаю и чувствую более чем много. И понимаю, что сама влюбила себя в человека слабого, никчемного, лишь внешне похожего на настоящего мужчину. Оказывается, за прекрасным телом и мудрыми глазами скрывается душонка робкого, неуверенного в себе мальчишки. Мальчишки, сил которого едва хватает на то, чтобы сохранять видимость сурового, уверенного в себе мужа.
– Шахразада, царица! Что ты?! Что ты такое говоришь?
– Не кричи, подружка… Я говорю о том, что преотлично вижу. Там, в моих снах, встречала я настоящих мужчин…
– Во снах? Они же лишь сны!.. Призраки, вот кто эти твои настоящие мужчины!
– Нет, моя добрая сестра. Я знаю, что в каждом из своих снов я живу настоящей, пусть и чужой, не своей жизнью. Знаю, что каждая из этих женщин существует… Чувствую, как бьются их сердца в объятиях любящих мужчин, вижу, каким огнем горят глаза этих самых возлюбленных. Чувствую вкус поцелуев, нежность прикосновений, сладость ласк… Более того, я чувствую, на что готовы пойти их рыцари, дабы завоевать даму своего сердца!
– Аллах всесильный и всевидящий, Шахразада!
– Милая моя, я же просила – не кричи… Мне и без того больно. Больно осознавать, что долгих пять лет я любила… всего лишь призрака, свое представление о человеке. А не самого этого человека. Что я отдала душу тому, чего нет и, быть может, никогда не было…
Герсими охватил ужас. Она и представить себе не могла, что дело зайдет так далеко – ведь на самом-то деле все было почти так. И Шахрияр отдался чарам сказок, а не чарам ее, мудрой и щедрой сказочницы. И она, рассказчица, влюбилась не в реального принца, временами надменного, временами жестокого, иногда ранимого и всегда чудовищно самоуверенного. Влюбилась в свое представление о нем – ранимом, но сильном, чутком, но стойком.
«А я? – Только сейчас Герсими нашла в себе силы задать вопрос самой себе. – В кого влюбилась я? В образ или в подлинного Шахземана?»
И поняла, что ответа на этот вопрос у нее нет – нет честного ответа даже для самой себя.
Но сейчас, похоже, следовало все-таки заняться невесткой, а выяснение отношений с самой собой отложить до лучших времен.
– Милая моя сестренка. Ты же вчера присоединилась к Шахрияру. Вы вместе покинули Белые покои. Неужели ты не разглядела радости в глазах мужа?
Шахразада покачала головой.
– Нет, моя добрая Герсими. Не разглядела. Да и не было там никакой радости – лишь нетерпеливое желание отделаться как можно скорее и от моих расспросов, и от меня самой. Увы, надежды на возвращение чувств больше нет…
«И все это глупец Шахрияр сотворил собственными руками! Он просто забыл, что и через пять лет после свадьбы нужно быть столь же заботливым и столь же внимательным к любимой женщине… Или хотя бы просто заботливым и внимательным…»
Отвечая на мысли невестки, Шахразада горько произнесла:
– Боюсь, что мой муж сам виноват в моем прозрении, девочка. И мне более уже не хочется ни возврата в прошлое, когда я была счастлива, ни возрождения чувств, дабы найти иные грани радости… Мне хочется лишь одного – найти себя…
Герсими огляделась – в опочивальне было полутемно, ветерок чуть колыхал тяжелые занавеси, аромат жасмина, столь любимый когда-то Шахразадой, выветрился. И вместе с ароматом весенних цветов выветрилась, похоже, и сама прежняя жизнь.
«О да, она готова бежать отсюда… И, быть может, это случится более чем скоро… Но как мне удержать ее? Как остановить?»
«Стоит ли ее удерживать, доченька? Станет ли ей от этого лучше?»
«Матушка, но без нее будет куда хуже всем нам…»
Тихий смешок Фрейи не нарушил размышлений Шахразады, похоже, она его и вовсе не слышала.
«Так ты печешься о себе? Или все-таки о мудрой своей наставнице, которой не повезло увидеть мир в его истинном облике?»
«О ней, конечно!.. И о нас, ибо она – часть нашего мира…»
«Малышка, тебе придется решать, что для тебя важнее. Но чуть позже. А сейчас я могу сказать тебе только одно: странствия доброй Шахразады не закончатся до тех пор, пока она не найдет свое счастье…»
«И тогда она нас покинет? Что же делать?»
«…или пока не убедится, что ее мечта суть пустая мечта. Что все мужчины, обретя желанное, немедленно обращают свой взор на иное, считая, что уж теперь-то им можно ни о чем не беспокоиться, ибо все свершилось…»
«Ма-атушка… Ну нельзя же быть столь…»
«Я, доченька, видела множество миров. И встретила лишь одного мужчину, который всю жизнь борется за свою любовь…»
«Так у нас нет никакой надежды?»
«Есть, конечно. Однако усилия придется прилагать не тебе и не славному твоему мужу, а халифу Шахрияру… Если ему и в самом деле хочется, чтобы Шахразада была с ним не только в рескриптах и повелениях, но и на самом деле…»
«А что ему нужно делать?…»
– Дочь, мы заболтались! – Фрейя вышла из сумрака в дальнем углу опочивальни. – Теперь уже ничего сделать нельзя – твоя сестра вновь вернулась в свои сладкие грезы… И, боюсь, в этот раз надолго.
– Надолго?
Герсими обратила взор на ложе и поняла, что богиня не шутит. Шахразада лежала навзничь, лицо ее удивительным образом преобразилось, став почти незнакомым. Дыхание было едва заметным.
– Шахразада, – невестка попыталась потрясти царицу за плечо. – Проснись, сестра! С детьми плохо!..
Но царица была недвижима. Герсими показалось, что она треплет не живого человека, пусть и спящего, а тряпичную куклу.
– Шахразада! Дворец горит!
– Детка, не трать сил – она тебя не слышит. И не услышит, пока не пожелает этого сама.
«Или пока я не докричусь…»
Однако это произнести вслух Герсими не решилась. А Фрейя сделал вид, что по решительному лицу дочери ничего не поняла.
Шахразада мерила шагами комнату, которую знала с детства. Она все еще не могла прийти в себя после скандала с отцом. А его слова о том, что она выйдет замуж за первого, кто постучится в двери, и вовсе привели ее в бешенство.
Хуже всего было то, что отец слово свое сдержал. Что ее, любимую дочь, отдали замуж неизвестно за кого! Что старенький имам сделал запись и прочитал все положенные слова, даже не подняв глаз от увесистого кошеля.
И вот теперь оставались считаные минуты до того мгновения, когда придут за ней, дабы свершить обряд снятия покровов, как того хотел все тот же презренный отец…
Темнело. По дому зажигали свечи – шарканье мягких башмачков слышалось то слева, то справа от ее девичьей спаленки.
Потом суета немного утихла – и Фарида («теперь я зовусь Фаридой?») поняла, что слуги отправились на другую половину дома. С минуты на минуту в курительной появятся лампы, оживляющие холодные стены и заставившие темные ковры играть живыми красками лета…
Многого, конечно, не могла видеть Фарида, но отец столько раз рассказывал о «прекрасном и величественном обряде», что она могла бы предсказать каждый шаг каждого из тех, кто в это мгновение находится в их огромном неуютном доме.
Слуги провели Мейф ад-Дина (так, она знала, зовут ее мужа) в баню, приготовленную специально для жениха.
Пиршественные комнаты были уже готовы, ложе уже устилали тысячи розовых лепестков, невесту одевали к традиционному обряду. Дом был полон людей, шума и музыки.
Не было лишь визиря. Сочтя, что примерно наказал свою дочь, он отправился в диван, дабы насладиться тишиной и чтением трактата, присланного только сегодня на рассвете. Быть может, он лелеял и иные мечты или лишь тайком грезил об их осуществлении. Итак, двери дивана, пустующего обычно в этот вечерний час, закрылись за визирем, а двери его дома открылись для многочисленных друзей и родни.
Наконец Мейф ад-Дин смыл с себя дорожную усталость и пыль. Седельные сумки остались в комнате, отведенной жениху, но звонкие золотые монеты нашли приют в кошеле, что юноша привесил к поясу на роскошном шелковом шнуре.
О да, конечно, юноша. Ибо севшее солнце освободило Мейф ад-Дина от проклятия джиннии до самого утра. И он вовсе не собирался тратить ни минуты драгоценного времени на объяснения.
Итак, комнату, предназначенную для жениха, покинул юноша в роскошных белых, шитых золотом одеждах, с полным кошелем монет. Ликом он был столь прекрасен, что можно было понять отчаяние и злость коварной джиннии, которая не захотела делить такого красавца ни с одной из дочерей «презренного человеческого рода». Дружное «ах!» раздалось в комнате, когда туда ступил Мейф ад-Дин. Никто, кроме визиря, не видел старика. В доме знали лишь, что сегодня в полдень явился жених прекрасной Фариды.
Юноша опустился на подушки и взял в руки церемониальную свечу. Нежную песню запел уд, тихо зазвенели бубны, и вот появилась она, прекраснейшая из дочерей человеческих, невеста Мейф ад-Дина, в первом из свадебных одеяний.
– Смотри, о счастливейший! Вот твоя невеста!
Мейф ад-Дин улыбнулся и бросил горсть монет музыкантшам. Затем он повернулся к фигуре, целиком закутанной в сверкающий алый атлас.
– О солнце в тростнике над холмами, о рассвет над горной рекой, позволь мне увидеть твои сияющие глаза! – проникновенно произнес он и осторожно снял верхний атласный покров с головы нареченной.
Услышав голос своего жениха, Фарида замерла.
«Неужели отец посмеялся надо мной? Этот голос принадлежит молодому и сильному мужчине, а вовсе не какому-то бродяге…»
Когда же покров был снят, девушка через тонкую газовую накидку смогла наконец разглядеть своего жениха. Ее счастью не было границ. Ибо перед ней стоял мужчина ее мечты – уверенный в себе, веселый и, о Аллах, какой красивый…
«Да пребудет счастье над твоей судьбой, о мой добрый отец! Так ты просто шутил над своей дочерью, когда грозил отдать меня за бродягу… Никто лучше тебя не мог понять мои желания… Никто лучше тебя не мог угадать мои мечты! С этого мига я буду самой почтительной и нежной дочерью. Ибо теперь я знаю, что ты заботишься обо мне и днем и ночью…»
