156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Раненые (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Раненые (ЛП)
  • Текст добавлен: 10 февраля 2018, 08:30

Текст книги "Раненые (ЛП)"


Автор книги: Джасинда Уайлдер






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Автор: Джасинда Уайлдер


Книга: Раненые


Оригинальное название:       Wounded


Серия: Вне серии.


Переводчик: ellenaG, aaaralbaeva, naytilys47, DashaUhanova (до 4 главы). Кактус.


Редактор: Ms. Lucifer


Вычитка: Ms. Lucifer


Художественное оформление: Ms.Lucifer


Джасинда Уайлдер

Автор бестселлеров по версии

«USA TODAY»

РАНЕНЫЕ


АННОТАЦИЯ:

Война отняла у меня всё. Семью. Дом. Невинность.

В стране, разрушенной войной и охваченной экономическими трудностями, у девушки-сироты, как я, очень мало вариантов, когда дело доходит до выживания. Поэтому я делаю всё возможное, чтобы жить, питаться и не задумываться о том, сколько может стоить моя душа. В моём сердце – пустота, и моя жизнь довольно жестока.

И единственное, что невозможно в моей жизни – любовь.

И тогда я встречаю ЕГО.

* * *

Война – это сущий ад. Она вырывает кусок из глубины души человека и заставляет тебя делать то, что ей требуется. Ты живешь в страхе, с чувством вины и... с кошмарами. Если вы не прошли через это, то ничего не поймёте. На войне нет места для любви, нежности или мягкости. Ты должен быть жёстким, скрытным и готовым драться каждую минуту каждого дня. Твоя бдительность ослабевает на долю секунды, и ты – покойник.

И только ОНА может спасти меня.


ПРОЛОГ
МОЛИТВА

Война в Персидском заливе, Ирак 1991


«Радуйся, Мария, полная благодати, Господь с тобою»

Он бубнил слова сквозь зубы, его пальцы перебирали бусины четок. Его глаза были сжаты, руки дрожали. Он не мог встать, он мог лишь стоять на коленях, облокотившись на грубую, холодную каменную стену.

Он не был уверен, была ли тишина реальна или он просто оглох от шума. В любом случае, мир был безмолвен вокруг него.

Пуля впилась в стену рядом с его головой, и он бросился в сторону. Он чувствовал краткий взрыв боли, когда его голова врезалась в землю. Он не услышал выстрела, значит, его уши, должно быть, не работали. Другая пуля, третья и четвертая, затем целый убийственный ливень обрушился на стену и грунтовую дорогу, кромсая камень и щелкая жалящими осколками камней. Он рывком вскочил на ноги, споткнулся о порожек и нырнул в дверной проем. Пули преследовали его, кромсая древесину двери, улетая в темноту, шумя и рикошетя. Он позволил себе упасть на пол, а затем сжался в углу.

«Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус»

В его ушах зазвенело, стрельнуло, и он вновь обрел слух. Внезапно, звук очереди из автомата заполнил помещение, резкие бах-бах-бах, пауза... бах-бах-бах. Свист базуки, после краткая, напряженная тишина, ожидание... оглушительный треск, граната взрывается где-то поблизости, с потолка осыпается пыль.

Человек кричал пронзительно на арабском на расстоянии в несколько футов:

– Аллах! Аллах!

Другой голос, вдали, выкрикивал проклятия на английском языке.

Тишина.

Тишина.

Бах-бах-бах... АК-47. Тыщ-тыщ-тыщ-тыщ...ответный огонь Американского М16А2.

Усилиями, он встает на ноги без выворачивания желудка наружу или без падения в обморок. Он никак не был подготовлен к такому – он подписал контракт, чтобы фотографировать и писать статьи, но не для того, чтобы быть мишенью. Он был журналистом, не солдатом. «Перестаньте стрелять в меня», – хотел он выкрикнуть эти слова, но не мог.

Он прижался к стене и проверил свою камеру, выдыхая с облегчением, видя, что она не повреждена. Просто чудо, особенно после того, как его бросало из стороны в сторону. Высунув голову из-за угла, он сканировал местность для снимка.

Вот: мужчина в красно-белой пестрой куфии стоит на крыше откуда стреляли из АК-47, и трясет перезаряженной базукой над головой. Фотограф меняет линзу на широкоугольную телескопическую, фокусируясь на боевике – щелк – поймал момент, когда он опустил на плечо винтовку, прищуриваю глаз – щелк – он поднял снова в ликовании винтовку. Фотограф падает на землю и лежит ничком, тыщ-тыщ-тыщ-тыщ, прихватив с собой умирающего морпеха, у которого на лице мучительное неверие, его руки хватаются за горло из которого хлыщет кровь, тыщ-тыщ-тыщ-тыщ, его напарник встает на колени возле него и целясь в боевика, тыщ-тыщ-тыщ-тыщ... тыщ-тыщ. Человек в куфии дергается, и его одежда окрашивается в алый цвет.

Из дальнего угла послышался шорох и всхлип: мальчик и его сестра, прижавшись, крепко обнимали друг к друга. Мальчик медленно встал, решительность ужесточилась в его глазах. Он наклонился к полу, поднял винтовку и прицелился. Фотограф поднял руки, показывая свою безоружность. Мальчик что-то пробормотал на арабском, указав на фотографа дулом. Покачав головой, он медленно вернулся назад с опущенными руками: за его маленькой спиной девятимиллиметровая Беретта – меры предосторожности, которые он, надеется, никогда не использует.

Если я что-то и узнал в качестве внедренного журналиста, так это то, что на войне существует только одно правило: убей или убьют тебя.

Он уже оправдывался и извинялся.

Мальчик начал пронзительно и сердито кричать. Фотограф прислонился к стене, и его рука медленно направила пистолет напротив его позвоночника. Готовясь выстрелить, он усилил хватку на пистолете. Если бы он был лицом к лицу с взрослым, то его действие было бы очевидно, но это был всего лишь мальчик, обычный мальчик, не более десяти или одиннадцати лет.

Он держал АК так, будто знал, как использовать его, однако, его отчаянный ужас в глазах, говорил о прожитой короткой жизни в зоне вечной войны. Он, наверное, засыпал под выстрелы и взрывы, вместо песен матери и объятий отца. Он, наверное, сидя у отца на коленях, играл этой винтовкой, когда был ребёнком, поднимал её, делал вид, что стреляет в него, делая звуки, как и все мальчики, когда играли в солдат. Но этот мальчик действительно видел войну. Он играл в то, что он видел, и это не были просто сцены из фантазий простых детей. Он видел неподвижных, остывших дядьев и братьев, укрытых старыми одеялами, видел морпехов, нагло и высокомерно топчущих его деревню.

Может быть, один дал ему шоколадку, другой подзатыльник, а третий одарил ледяным взглядом. Может быть, его отец был убит американцем в армейском камуфляже. Может быть, он остался один с сестрой. Теперь, около него был американец, и у него появился шанс сравнять счет. Что этот мальчик знает о правилах сражения или бесчестном убийстве безоружного? Конечно, мальчик не мог ничего знать об этом, и, конечно, журналист не был безоружен.

«Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных...»

Он, по возможности, быстро и плавно вытащил пистолет, и выстрелил один раз, другой. Мальчик дернулся в сторону, его левая рука окрасилась в красный цвет, от пропущенного второго удара поднялась пыль. Мальчик упал, как в замедленной съемке, кровь расцвела подобно розовой распустившейся розочке. А выражение его глаз было таким, что фотограф не забудет никогда. Мальчик смотрел на Американца, печальным, обвиняющим, опешившим и смешанным с обидой, как будто у него украли игрушку, взглядом.

Его сестра закричала, но журналист не мог услышать её, его слух пропал снова, её рот был широко открыт, а грудь вздымалась, когда она наклонилась к своему брату. Крича, она повернулась к фотографу, качая головой: нет, нет, нет.

Он опустил пистолет, отвернулся, и трясущими руками сжал голову, пытаясь сбросить видение падающего мальчика. Он не заметил, как девушка перестала кричать и подняла АК-47. Она держала его, как видела много раз, до этого: ремень висел низко у ее талии, словно растянутый живот, черное подрагивающее дуло, два пальца на спусковом крючке, поцарапанный и потёртый деревянный приклад, зажатый подмышкой.

Она нажала на курок, и грохот винтовки, вернул его к настоящему. Она промазала, и он застыл. Он мог стрелять в её брата, так как он был мальчиком, и когда бы вырос, подростком, стал бы повстанцем, если только уже не был им.

Это была обычная девочка двенадцати лет. Возможно, она только начала носить хиджаб, возможно, она была для него единственной матерью, которая у него была. Он не мог в нее стрелять. Он просто не мог.

Не мог.

У неё не было таких угрызений совести; в другой раз, она не будет стрелять мимо.

«Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных, ныне и в час смерти»

Агония разрывала его, когда горячие пули ворвались в грудь и живот. Она опустошила всю обойму, роняя винтовку с клацающим звуком. Упала на колени рядом со своим братом, теперь уже рыдая и поникнув всхлипывая. Она не смотрела на американца, когда он лежал на земле, истекая кровью.

«Аминь»

Он теперь парил. Он увидел девушку, как-то далеко, её худые плечи дрожали. Боль была далёкой, ему было холодно. Опять не было слышно ни звука, но на этот раз была только желанная тишина, передышка от какофонии ада. Тишина была обволакивающим коконом комфорта.

Он в очередной раз услышал: «Радуйся, Мария», – но он не думал об этом, не говорил этого. Эта молитва шепталась ему через пропасть вечности.

«Радуйся, Мария, благодатная, Господь с тобою.

Благословенна ты между женами, и благословен плод чрева твоего, Иисусе.

Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных, ныне и в час смерти.

Аминь»

Эти слова несли глубокий смысл, но он был слишком окутан мирным спокойствием и медленно уплывал в холод, чтобы понять это.

Затем: Пусть Господь Иисус Христос хранит вас и приведёт вас к жизни вечной.

Он узнал их...что это было? Где он слышал эти слова раньше?

Потом до него дошло... Капплан Макгиллис говорил их, шепча Джимми Карсону, когда тот сделал свой последний вздох, также Эндрю Чавезу и Лукасу Хэйни, когда они умерли.

Последний Обряд...

Американец в своей голове слышал голос Макгиллиса, когда он прошептал Причастие даваемое умирающему. Возможно, не в своей голове. Возможно, рядом с ним, стоя на коленях и целуя его небольшой серебряный крест, прикладывая пальцы ко лбу.

Тишина распространялась, углубляя холод...а мир как река забирала его в свои чёрные объятия...

Не было никакого белого света. Только тьма, тишина, и холод.



ГЛАВА 1
РАНИЯ 


Война в Персидском заливе, Ирак 1991


Американец умирает медленно. Не как Мама, которая умирала мгновенно в брызгах крови. Я помню, когда она умерла. Я пыталась стереть кровь со своего лица, но только сильнее размазала её; лицо стало липким, словно в грязевой маске. Американец умирает не как Папа, который был убит шальной пулей в голову, внезапно и тихо. Американец умирает как дядя Ахмед, медленно и в муках. Так умирают от ранения в живот; такой выстрел приносит ужасные страдания. Дядя Ахмед взывал к Аллаху, чтобы тот спас его. Он рыдал так жалобно и долго, что я позабыла о грусти и просто желала ему смерти, чтобы прекратились эти ужасные стоны, проклятия и мольбы. Да простит меня Аллах, но я желала этого. И не один раз, а много.

Однако, этот американец не такой уж и шумный. Он лежит, истекая кровью, которая капает из живота и груди, издавая шипящий звук каждый раз, когда мужчина делает вдох. Он не плачет, не кричит, не хватает себя, будто пытаясь удержать свою жизнь ослабевающими руками. Он просто лежит, уставившись в потолок, и тихо бормочет себе под нос, теребя эти маленькие деревянные чётки. Он перебирает эти бусинки, как будто они могут его утешить, как будто они, вместе со странными словами, которые он произносил, могут избавить его от боли.

Хасан, мой бедный брат, громко стонет и ругается. Он смотрит на меня, стараясь дышать медленно, цепляется за мою руку, работая ртом. Я тихо плачу, приложив пальцы к его рту, говорю ему, что люблю его, что всё будет хорошо – с ним всё будет хорошо. Я разворачиваю свой хиджаб1, отрываю от него кусок и плотно обматываю ткань вокруг его кровоточащей руки. Хасан только вздыхает, глядя в ужасе на всю ситуацию, удерживает мой взгляд и стискивает зубы, пока я плотно обматываю ткань вокруг его раны.

Я чувствую нахлынувшие на меня стыд и вину, когда смотрю на американца, умирающего в одиночестве. Гнев, который охватил меня, заставил поднять автомат и выстрелить в него. Теперь гнев отступил, и я чувствую себя пустой, как кувшин для воды. Я знаю, что Аллах простит меня, но американец? Он не выглядит злым. Он выглядит добрым и молодым. Он высокий и худой, с ярко-рыжими волосами и бородой, которая не совсем похожа на бороду, больше на щетину неряшливого мужчины, который не брился несколько дней. Его голубые глаза очень яркие и потрясают своей глубиной.

Он наткнулся на нас, когда, как и мы, спасался от пуль, сжимая в руках фотоаппарат и дыша так, будто напуган, подбородком придерживая чётки и молясь. Я не могла понять его слов, но знала, что он молился. Его глаза были закрыты, губы шевелились, но он не говорил вслух. Молящийся остаётся молящимся, даже если он не молился Аллаху, как должен. Возможно, Аллах всё равно его услышит. Может быть, все боги – это один и тот же Бог, только с разными именами, и молитва для одного – это молитва для всех.

Я хочу, чтобы это было правдой, пока смотрю на борьбу американца за каждый вдох, как он упрямо цепляется за жизнь. Я хочу, чтобы он обрёл утешение, получил своё спасение, которое вознесёт его душу на небеса. Я не хочу, чтобы он отправился в ад. Он выглядел таким напуганным, потирая те деревянные бусины, и молился, истекая кровью.

Никто не должен умирать в одиночестве и страхе.

Не страшась шквала пуль, он сделал несколько снимков на свою камеру, заглядывая в дверные проёмы и исчезая. Так делали и другие мужчины, только в руках у них было оружие, а не камера. Интересно, на что похожи его фотографии. Они показывают смерть во всех её проявлениях? Мой народ умирает, его тоже, сражаясь друг с другом.

Я не знаю, почему они воюют.

Затем американец услышал движения Хасана, и Хасан разозлился, хотя он был больше напуганным, чем злым. Когда мальчики и мужчины боятся, они быстро превращают страх в гнев, так же внезапно появляется шторм среди ясного голубого неба. Хасан очень боялся. Он всего лишь хотел защитить меня, быть мужчиной, быть храбрым, и поэтому он очень разозлился, но он был просто мальчиком. Американец не был опасен, не пока Хасан наставлял на него пистолет папы. Я не хотела, чтобы Хасан стрелял, но меня парализовал страх. Когда я увидела, что американец потянулся рукой за спину, моё сердце подсказало мне, что случится нечто плохое.

Так и случилось, очень быстро. Американец резво, как удар змеи, выхватил пистолет, и воздух наполнился грохотом выстрела. Хасан закричал, дернулся назад и упал на грязный пол.

Звук был настолько оглушительным, что в ушах зазвенело.

Тогда меня одолела злость. Он был моим братом, и мы остались одни. Мы были просто испуганными детьми. Я должна защищать своего брата. Гнев охватил меня. Ничего не могла поделать. Это было как во сне: я двигалась, но не была в состоянии контролировать то, что делала. Нагнулась, услышав вдалеке чей-то крик, подняла тяжелую винтовку и выстрелила. Промахнулась и на секунду подумала, что он может выстрелить в меня, но он этого не сделал. Я была рада. Я не хотела умирать. Он слегка встряхнул головой, и я увидела решимость, нарастающую в его ярких голубых глазах. Решил ли он убить меня, как только я подняла автомат?

Я не могла умереть. Хасан нуждается во мне. И тётя Мейда тоже. Мой палец дёргается на спусковом крючке, американец вздрагивает и валится на землю.

Ноги больше не держали меня, и я знала, что этот крик шёл из меня.

Когда Хасан успокаивается, и ему удаётся сесть, я позволяю себе заплакать тихими и безмолвными слезами. Я слышу шепот американца, слышу, как он всхлипывает и вздыхает, слышу щёлканьем чёток. Встаю, отряхиваю с колен грязь и подхожу к нему. Он смотрит на меня, но не думаю, что видит. Возможно, он видит кого-то другого, может быть, свою мать, друга или жену.

Я беру его руку в свою. Меня не волнует, что он атеист, и что я буду осквернена прикосновением такого человека. Знаю только, что Аллах хотел бы, чтобы я помолилась за него. Поэтому я молюсь. Читаю молитву, чтобы облегчить его уход в объятья Аллаха, не зная, был ли Бог, которому он молился, подобен Аллаху, или чётки сами были его Богом, или он молился своим предкам, подобно тем людям, которых я встретила в школе, до того, как перестала ходить туда. Я молюсь, и позволяю себе заплакать ради него, потому что, если у него есть мать, сестра или жена, я знаю, что они хотели бы, чтобы кто-нибудь оплакивал его смерть.

Он умирает, пока я молюсь. Закрываю ему глаза, как закрывала маме, папе и дяде Ахмеду. Я складываю его руки поверх чёток. Они гладкие и потёртые от частого использования. Я кладу его камеру на живот, чтобы другие американцы могли увидеть фотографии, когда найдут его.

Я снова встаю и иду к двери, стараясь не смотреть на тело американца. Чувствую себя взрослее, пока осторожно прокрадываюсь в сторону дома тёти Мейды. Хасан плетётся за мной, вцепившись в свою руку, скрепя зубами от боли. В душе я чувствую себя старой и уставшей.

Я рада, что молилась за американца, и надеюсь, что его Бог услышал меня.

Я молюсь своему Богу, Аллаху, и гадаю, слышит ли он меня.

* * *

Боевые действия переместились от мест, где живём мы: Хасан, тётя Мейда и я. Вспышки бомб в ночи сотрясают землю до самого рассвета. Гремят и трещат выстрелы; слабые крики и вопли разносятся по местности. Верный звук смерти. Я слышу американские вертолёты, резкий рёв самолетов и грохот танков. Однако теперь всё это далеко.

Рука Хасана заживает медленно, и он сгорает от гнева и от нетерпения вступить в борьбу.

– Я мужчина! – кричит он. – Я буду убивать американцев, как они убивали маму и папу. Как только мне станет лучше, я пойду и убью их.

Я прошу его остаться здесь, где хоть немного безопасно. Тётя Мейда просто сидит за столом, уставившись пустыми глазами в стену, ничего не говоря. После смерти её мужа, моего дяди Ахмеда, она начала уходить в себя, поэтому ей больше не приходилось скучать по нему. Думаю, она скоро умрёт, и тогда мы с Хасаном останемся одни в этом мире.

У тёти и дяди, мамы и папы было очень мало денег, и теперь из них осталась только тётя Мейда. Жизнь продолжается, несмотря на войну, несмотря на смерть вокруг. Утром открываются магазины, чтобы продавать еду, киоски с бдительными продавцами. Я пытаюсь выпрашивать еду, красть её, но я мало чего добиваюсь. Хасан голоден, как и я. Тётя Мейда ничего не говорит, совсем не двигается, но я думаю, что её тело съедает само себя, чтобы поддерживать жизнь, но скоро телу больше нечем будет питаться, и она закроет свои глаза навсегда.

Я молюсь Аллаху, чтобы спасти её, разбудить её, чтобы она позаботилась о нас с Хасаном, потому что я – всего лишь девочка, и не знаю, как это делать. Молюсь Аллаху, чтобы защитить Хасана, чтобы удержать его от борьбы. Я думаю об умирающем американце и о том, что молитва не спасла его. Дядя Ахмед призывал Аллаха спасти его, и он умер. Я молилась Аллаху, чтобы спасти маму и папу, и они тоже умерли. Я начинаю задаваться вопросом, слышит ли Аллах меня. Возможно, он не слушает, потому что я – ребёнок. Может быть, он только слышит молитвы взрослых.

Не думаю, что буду молиться, если тётя Мейда умрёт и оставит нас одних.

* * *

Ирак, 1993 год

Я просыпаюсь от раннего утреннего солнечного света, льющегося через заколоченное окно, который пронзает мрачную серость нашего маленького дома. Тихо, слишком тихо. Я сажусь, поправляя своё платье на плечах. Мой головной убор – или то, что от него осталось – валяется на земле рядом со мной, но я пока не надеваю его. Мои длинные и запутанные волосы сверкают чёрным и почти синим цветом на моём плече. Я должна расчесать их, но у меня нет времени, потому что мне нужно продолжать искать еду для тёти Мейды, Хасана и себя.

Я смотрю по сторонам, не вставая. Дом настолько мал, что я могу видеть всё со своего места на кровати под окном рядом с дверью. Кухня, плита и пустой холодильник. Диван, потёртый и разорванный, пустой. Хасан ушел. Я чувствую панику в животе, зная, что он слишком мал, чтобы осознать свои действия, но я не могу последовать за ним.

Что-то ещё было не так. Я обнаружила тётю Мейду в её кресле перед маленьким чёрно-белым телевизором, который теперь всегда выключен. Она по-прежнему сидит прямо, сложив руки на коленях и пялясь в стену, но её худая грудная клетка не поднимается и не опускается, как это было на протяжении недель. Мне удавалось кормить её супом, который я подогревала на плите, хлебом и бобами, которые я либо купила, либо украла, либо нашла. Но потом она отвернула лицо и вообще перестала есть. Она позволяла мне заливать воду в её рот, чтобы, по крайней мере, она не умерла от жажды, что, по моему мнению, хуже, чем от голода, хотя я не знаю, почему так считаю.

Возможно, потому, что голод – это просто тупая боль в животе, которая усиливается с каждым днём. Ты становишься всё голоднее и голоднее, словно дыра в твоём животе увеличивается, пока тебе не начинает казаться, что она может поглотить твои рёбра, сердце, печень и всё, что скрыто под кожей груди и живота, и я даже не знаю, как это называется. Однако, жажда... это безысходность. Ради одного глотка воды ты сделаешь всё, что угодно. Страдать от жажды намного хуже, чем от голода. Ты можешь питаться жуками или червями, можешь стащить банку бобов или кусок чёрствого хлеба на базаре. Но отыскать воду? Непростая задача. Бутылка воды тяжёлая. Её не спрячешь под слоями одежды или в рукаве. Жажда растёт и растёт, пока не превращается в гнев или ненависть. Твой рот становится засушливой, песчаной, безжизненной пустыней, а губы трескаются.

Поэтому, думаю, жажда хуже голода.

Тетя Мейда умирает от голода, но, на самом деле, от разбитого сердца. Она старая, и с самого детства любила моего дядю Ахмеда всю её жизнь. Он никогда не бил ее, как другие мужчины своих жён. Он любил её. Когда он умер, я думаю, она умерла тоже – просто потребовалось время, чтобы её тело осознало, что сердце и разум уже мертвы.

Я касаюсь её лица, и оно такое холодное и твёрдое. Её глаза пусты. Думаю, она видит дядю Ахмеда в раю.

– Ты видишь Аллаха? – говорю я, не узнавая своего голоса. И зачем я задаю вопросы мёртвой женщине? – Он здесь, тётя Мейда? Спроси, почему Он не отвечает мне!

Она не отвечает, разумеется, ведь она мертва.

Я всего лишь четырнадцатилетняя девочка, мои руки слабы, но тётя Мейда такая крошечная, худая, словно птичка, что мне удается вынести её из дома во всё ещё сидячем положении. Старушка смотрит через открытую дверь. Её глаза, как маленькие бусины, холодные и пустые, она не двигается, чтобы помочь мне, и не задаёт вопросов. На мне нет хиджаба, и она кривит свои губы в неодобрении. Я несу свою мёртвую тетю по улице так далеко, как могу. Не знаю, где оставить её, или что с ней сделать. Мне некому рассказать о ней. Поэтому я дальше тащу её, пока мои руки, ноги и спина не начинают ныть, а силы не покидают меня, и тогда я оставляю её, неловко сажая в переулке посреди кучи мусора.

Мгновение стою возле неё, размышляя, что сказать мёртвому телу. В конце концов, я ничего не говорю.

– Прощай, тётя Мейда, – шепчу я её душе, только когда возвращаюсь домой.

Мёртвое тело – это просто мёртвое тело. Тетя Мейда ушла задолго до этого.

Я беспокоюсь о Хасане. Я не ожидаю, что он вернётся, но продолжаю надеяться. Как могу, оборачиваю голову своим потрёпанным и рваным хиджабом и отправляюсь на поиски Хасана, чтобы вернуть его домой и отругать за глупость.

Он говорил о поиске оружия.

Я думаю о том дне, два года назад, в разрушенном здании. Не знаю, где он взял винтовку. Я ушла в поисках еды, а, вернувшись, нашла Хасана, прижимающегося к двери, пока грохотала стрельба, поднимая пыль, и крики на английском и арабском разносились эхом по улице.

Я пряталась в дальнем углу, ожидая, пока перестрелка закончится, и, когда это случилось, побежала по улице к тому месту, где прятался мой брат с высохшими слезами на лице. Он не пострадал, и я прижала его к себе, когда снова началась стрельба. Он что-то прижимал своими коленями к стене, его руки обвивались вокруг этого предмета, а тельце дрожало. Я была позади него, обнимала за плечи, пальцами сжимая его рукава.

Американский солдат пробежал мимо нас; винтовка прижата к щеке. Он остановился, посмотрел на нас, а затем продолжил нестись, как бешеный пёс. В том, как он бежал, сгорбившись близко к земле, была видна явная угроза. Когда он остановился, Хасан напрягся, и я могла чувствовать ненависть, которая кипела в нём. Они убили маму и папу, поэтому он ненавидит их. Это просто для него.

Я знаю, что пули, которые забрали их жизни, легко могли быть нашими. Пули не распознают, американец ли ты или иранец. Они знают только мягкую плоть и красную кровь.

 Не могу объяснить это Хасану, хотя ему будет наплевать. Не могу объяснить, почему одни убивают других, потому что сама не знаю ответа. Ирак никогда не был безопасным местом, но когда начали падать бомбы, взрываясь и вспыхивая как салюты, то он стал ещё опаснее. Улицы наполнены вооружёнными мужчинами, танками, грузовиками с солдатами, сжимающими оружие. Это было неожиданно, и это не прекращалось.

Теперь смерть повсюду.

Когда американский солдат прошёл мимо, мы побежали, и я потащила за собой Хасана, не оглядываясь на него. Пушки гремели, пули свистели и рикошетили перед нами, и я толкнула Хасана в пустой дом, разрушенный бомбой или ракетой. Мы прятались в углу и ждали.

И тогда пришёл американец с камерой, он не был солдатом, но всё-таки оставался американцем. Он увидел нас, когда Хасан шагнул вперёд с пистолетом в руках, который был для него слишком большим. Я хотела накричать на него, спросить, где он взял такую вещь, но не могла. Моё горло сдавило, и я бы закричала, но я боялась, что у американца могло быть оружие, которого мы не могли видеть.

И затем раздался выстрел из спрятанного пистолета американца. А потом я убила его.

Я услышала плач, и поняла, что это была я. Я знала, что слёзы не вернут мёртвого американца. Я не оплакивала его, потому что не знала его. Но оплакивала его смерть. Оплакивала себя за то, что убила его.

Я вижу его даже сейчас, два года спустя, когда просыпаюсь и смотрю на то место, где он умер. Его голубые глаза широко открыты, смотрят на меня, но не видят. Кровь расстилается под ним, сочась из отверстий в его животе и груди, образуя вокруг него лужу. Воняет кровью. Этот запах... медный и немного дерьмовый.

Я позволяю себе подумать, что это плохое слово, поскольку никому нет до этого дела.

Я моргаю, и он исчезает, оставляя меня с плохим привкусом воспоминаний и кошмарами наяву и всегда с гнетущим чувством голода во рту.

Это долгая прогулка, и уже темно к тому времени, когда я хоть кого-нибудь обнаруживаю. Я нахожу группу солдат; чёрные и коричневые винтовки прислонены к стене около их рук или перекинуты через колени. Семеро из них курят сигареты. Громко разговаривают, хвалясь своими подвигами в бою, как много американцев они убили. Лжецы. Я сужу по тому, что они смеются слишком громко сквозь дым, выходящий из их носов.

Они замирают, когда видят меня, и тянутся за своими винтовками, хотя я – жительница Ирака и просто девочка.

– Что ты здесь делаешь, девочка? – рычит один из них. – Это опасно. Ты должна быть дома с мамой и папой.

Я не обращаю внимания на их глупые вопросы.

– Мой брат... – Мой голос мягкий, слишком мягкий. Я его усиливаю. – Мой брат сбежал, чтобы воевать. Ему всего двенадцать лет. Мне нужно найти его.

Они смеются. Кроме одного из них, который говорит со мной.

– Я видел мальчика. Несколько часов назад. С другими мужчинами. У него было ружье, и он стрелял в американцев. Думаю, что он даже попал в одного.

– Глупый мальчишка, – бормочу я себе под нос. – Мне нужно найти его, – говорю я громче.

Тот, кто говорил, пожимает плечами.

– Удачи. Я видел его только один раз, очень быстро. Он отправился на запад.

Я осматриваюсь вокруг себя, не имея ни малейшего представления, в какой стороне запад.

– Вы можете показать мне?

Он смотрит на меня, потом поднимает одно плечо.

– Могу.

Остальные смотрят на меня; их взгляды заставляют меня нервничать. Я хочу уйти от них.

– Пожалуйста, покажите мне. Он всего лишь мальчик. Он не должен воевать.

– Если он может стрелять из винтовки и убивать неверующих, он – мужчина, – говорит один из них.

– Тебе следует пойти домой к своей маме и позволить мальчику делать мужскую работу.

– У нас нет мамы и папы. Они умерли. Я нужна ему. Пожалуйста, помогите найти его.

Странный, голодный взгляд укрепляется в их глазах, когда они понимают, что я одна, совсем одна. Их взгляд путешествует по моему телу от моего разорванного хиджаба до старого платья, маленькой девичьей груди и тонких ног, треугольнику между ними, видимому, когда от ветра платье облегает моё тело. Я знаю, что они хотят. Хорошо знаю. Я видела, что мужчины делают с женщинами, и знаю, что не хочу, чтобы такое случилось со мной с этими мужчинами.

Я немного отхожу, наблюдая за ними. Они не двигаются, но тот, кто сказал, что видел моего брата, слегка кивает.

– Мне нужно выпить! – говорит он, наверно, слишком громко, и остальные забывают обо мне, когда их головы занимает поиск алкоголя.

Они уходят в ночь, и тот, что добрее, оглядывается на меня. Он старше остальных; возможно, у него есть – или была – дочь моего возраста. Возможно, он тоже знает, что бы случилось со мной, и стремится избавить от этого единственным известным ему способом. Я киваю ему, молча благодаря. Он щёлкает пальцами возле своего колена, быстрым и тихим жестом призывая меня уходить.

Я оборачиваюсь и бегу через улицу, поворачивая вслепую, пока звук их смеха не стихает. Я прекращаю бежать, осматривая место, чтобы сориентироваться. Все те же здания, коричневые стены темные в лунном свете, витрины магазинов были затворены, а решетки закрыты. Кажется, город опустел. На самом деле, это не так, не совсем. Люди закрываются в своих домах, где у них есть, по крайней мере, иллюзия безопасности.

Одинокая, потерянная, у меня нет такой иллюзии. Я бесцельно иду на шум, к свету костров. Миную скопления мужчин с вездесущими винтовками. В этот раз я держусь подальше от них в поисках более мелкой фигуры.

Я молюсь Аллаху, хотя и обещала себе не делать этого.

– Аллах, всесострадательный, всемилостивый, пожалуйста, позволь мне найти Хасана. Позволь мне найти его живым, пожалуйста, Аллах.

Возможно, это удача, возможно, Аллах отвечает на мои молитвы, но я нахожу его. Он притворяется мужчиной, повесив ружьё на плечо: ужасное оружие почти такой же высоты, как он. Он стоит с группой мужчин, смеясь над сказанной шуткой. Хотя он её даже не понял. Я могу сказать это по тому, как он осматривается вокруг, чтобы видеть, смеются ли остальные, и останавливается вместе с ними.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю