156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Разящий крест (СИ) » Текст книги (страница 8)
Разящий крест (СИ)
  • Текст добавлен: 3 мая 2017, 08:00

Текст книги "Разящий крест (СИ)"


Автор книги: Андрей Панов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Спустя несколько минут из дверей вышел первый инкассатор, осмотрелся и подал знак второму, который с двумя мешками в руках быстро зашагал к машине. Гуня отлип от стены и, продолжая говорить по телефону, направился к инкассаторам. Поравнявшись с первым, он сунул телефон в карман и одновременно из другого вытащил пистолет. Раздался выстрел, инкассатор рухнул с пулей в затылке. Второй от неожиданности пригнулся и обернулся.

– Мордой вниз! – рявкнул Гуня. – Вниз, сука!

Вокруг началось столпотворение: крики, визги, разбегающиеся подальше от вооружённого человека люди. Кто-то, поскользнувшись на луже, упал рядом с дроновским универсалом, но быстро поднялся и практически на четвереньках забежал за припаркованные автомобили.

Гуня стоял с вытянутым вперёд пистолетом и что-то орал. Данила не видел инкассатора – тот стоял по другую сторону жёлтого внедорожника. Громыхнули ещё два выстрела.

– Ну всё, – процедил Дрон, – щас пацаны мешки утащат, и двинем отсюда.

Неожиданно задняя дверь инкассаторского автомобиля распахнулась, и оттуда выпрыгнул третий пассажир.

– Чо за хрен?! – воскликнул Дрон.

Тем временем инкассатор перебежал к капоту внедорожника и вскинул автомат. Гуня не успел среагировать, только голову повернул – короткая очередь отбросила его назад, и чоповец растянулся плашмя на асфальте, раскинув руки.

– Сука! – крикнул Дрон. – Вы чо сидите, б..?! Валите его!

Данила и Потап переглянулись – кто первый?

– Ну! – Дрон ткнул кулаком в Потапа. – Козлы, б..!

Инкассатор вышел из-за машины, держа на мушке кого-то с той стороны – видимо, Евсея и Романа, собиравшихся забрать деньги. Данила и Потап почти одновременно выскочили наружу и сразу поверх дверей начали стрельбу. Инкассатор резко обернулся, не обращая внимания на свистевшие вокруг и бившиеся в асфальт и автомобиль пули, и метнулся в сторону – укрыться за капотом. Но не успел – несколько ударов в грудь и левое плечо развернули его и повалили навзничь.

Данила отпустил спусковой крючок, Потап по инерции дал ещё одну очередь и тоже остановился. Со звоном обвалились остатки витринного стекла. Дрон выпрыгнул из машины:

– Берите бабло, а те двое пусть Гуню хватают. И все – в фургон. Быстро!

Друзья бросились к Евсею и Роману: те всё ещё сидели на мокром асфальте, не понимая, что делать дальше. При появлении Данилы полноватый Евсей испуганно отпрянул в сторону и закрыл голову руками.

– Это мы, придурки! – крикнул Потап. – Быстро вставайте и тащите в фургон Гуню, – он схватил Романа за воротник и дёрнул вверх. – Ну давайте же!

Данила распахнул двери фургона и подхватил с асфальта первый мешок. Раздался выстрел – Дрон добил третьего инкассатора. Потом сам поднял товарища и поволок к машине:

– Суки, суки, суки! А вы два х.., загораете, б..?! – Евсей и Роман уже поднимались, и Дрон свалил им на руки мёртвого Гуню: – В фургон его.

Чоповец залез в кабину, остальные погрузились в кузов и захлопнули двери. Фургон вывернул с парковки и рванул с места.


Март 2044 года. Россия, Воронежская область, село Старая Хворостань

Данила распахнул спортивную сумку и начал выкладывать на стол перед Саввой оружие и боеприпасы:

– Вот – смотри! Четыре пистолета-пулемёта ПП-2020 и 8 магазинов. Есть, с чем начинать. А это – спецом для тебя, – он протянул другу «макарова». – Держи. И два магазина.

– Зачем мне? – удивился Васильев. – Я в налётах участвовать не собираюсь.

– На всякий пожарный, – усмехнулся Гусельников. – Пригодится.

– Чтобы тоже кого-нибудь на тот свет отправить? Как вы?

– Опять ты! – развёл руками Данила. – Ну сколько можно нотации читать? За обедом уже наслушались.

– Я и не начинал ещё.

Потап фыркнул, вышел в соседнюю комнату и, плюхнувшись в кресло, уткнулся в смартфон.

– Надо было тебе вообще не говорить, – вздохнул Гусельников. – Думаешь, охота слушать твоё христианское занудство? Когда ты уже с религией своей закончишь резину тянуть?

– Моя вера – это моё личное дело. Она никак не мешает нашему общему. И никак не влияет на оценку ваших с Потапом поступков. Это общечеловеческие ценности: никто не в праве отбирать чужую жизнь просто потому, что так захотелось.

– Да кому хотелось-то? – крикнул из другой комнаты Потап.

– Вы убили ни в чём не повинного инкассатора.

– Да говорил я тебе, – Данила хлопнул ладонью по столу, – никто не знал, что он там будет. Он бы нас перестрелял всех, если б мы первые не успели.

– И перестрелял бы. А почему? Потому что вы их, б.., грабили! Вы. Грабили. Инкассаторов. Не попов, не пэдэшников...

– Другого выхода не было! Зато теперь у нас есть оружие и паспорта чистые православные.

– Зато теперь вы крепко повязаны с этими чоповцами. И когда Матвею твоему будет нужно, он вас прижмёт и заставит делать то, что захочет. А вы будете перед ним ползать на коленочках и просить не сдавать вас полицаям.

– Бред! – Данила пересёк комнату и остановился у окна. – Им на хрен не надо... А вообще это мы ещё посмотрим, кто перед кем будет на коленках ползать.

– Ну смотри, – Савва встал из-за стола, не прикоснувшись к пистолету, схватил куртку и вышел на улицу.

Смеркалось. За Доном красное солнце опускалось в облака над холмами. Васильев застегнул куртку, сел в кресло на крыльце и закрыл глаза – хотелось попытаться успокоиться.

Скрипнула дверь. Кто-то встал за креслом и несколько минут молчал, не решаясь начать разговор.

– Я уже две ночи не сплю, – тихо произнёс Данила. – Две грёбаные ночи! Сегодня снотворное собрался пить. Понимаешь, вроде бы я и не приглядывался, а, оказывается, помню всё до мелочей: и лицо его, и как пули в него вошли, и как он руками взмахнул... Б.., как же трудно!..

– А Потап?

– А что Потап? Тоже, видать, мучается – ходит ночами на улицу, по утрам как сомнамбула с красными глазами. Да ты видишь ведь – я сам такой же, наверное. Только мы как идиоты друг другу не признаёмся. Но оба всё понимаем. Чёрт! Неужели со всеми так в первый раз? Как долго это будет продолжаться?..

– Время лечит, Данил. Вам надо чем-то забить голову. Или заняться физической работой какой, чтобы к ночи с ног валиться. Паспорта у вас есть – поезжайте в город, устройтесь куда-нибудь на стройку. Увидишь, как быстро всё пройдёт. А я помолюсь за тебя.

– К чему? – удивился Гусельников. – Молитвы эти. Мы всё-таки боремся с религией, а ты... Как у тебя всё в голове совмещается?

– Это вы боретесь с религией. А я борюсь с её неверной трактовкой и неверным применением. С православным тоталитаризмом, если угодно. Понимаешь?

Данила не ответил.

– Я помолюсь за тебя, – снова пообещал Васильев.

– Спасибо, – Гусельников положил ладонь на плечо друга и легонько сжал. – Спасибо.

Утром, когда Савва уехал в Воронеж, Данила заглянул в сумку с оружием: «макарова» и магазинов к нему не было.


Апрель 2044 г. Россия, Воронеж

Мирно текли дни в ботаническом саду. Савва ездил на лекции в университет, потом возвращался в лабораторию, где работал до позднего вечера. Эксперименты очень увлекли Васильева, да к тому же оказалось, что ему приятно долгое время находиться рядом с Машей: смешивать реактивы, сеять бактерий в тесном боксе и рассматривать в полной темноте светящиеся под ультрафиолетом полоски ДНК в геле после электрофореза.

Савва сам не заметил, как перестал ходить на собрания атеистов, и, встретив однажды Мишку Гущина, совершенно не удивился, когда узнал, что Данила с Потапом стали признанными лидерами «подполья» и уже начали планировать какую-то вооружённую операцию. Гущин попытался рассказать подробности, но Васильев лишь отмахнулся – очень уж не хотелось ему вникать в то, что не имело никакого отношения к его спокойной жизни, исследованиям и чему-то призрачному между ним и Машей.


В самом конце апреля, в Страстную пятницу, очередной эксперимент по введению в растительные клетки нужных генов неожиданно удался: посмотрев вечером чашки с колониями клеток под ультрафиолетом, Савва увидел, что многие из них светятся зелёным светом. Это означало, что в клетках прекрасно себя чувствует перенесённая плазмида с геном флуоресцентного белка, а следовательно, и с необходимыми генами синтеза бета-каротина. Теперь оставалось вырастить из этих клеток кусты картофеля и получить первый урожай.

Васильев с радостной новостью поспешил в кабинет к Маше, но ещё в дверях заметил, как сидящая за столом его руководительница вытирает глаза платком. Савва прикрыл за собой дверь, подошёл и, подвинув стул, сел рядом:

– Что случилось?

– Не обращай внимания. Ультрафиолетом, похоже, глаза сожгла.

Маша встала и, подойдя к окну, всмотрелась в темноту.

– Что-то случилось, – недоверчиво повторил Савва. – Я же вижу.

Терентьева не отвечала, сжимая в руке мокрый платок. Васильев подошёл и встал рядом. За окном ничего не было видно, а в кабинете горела лишь настольная лампа, создавая атмосферу, располагающую к откровенным разговорам.

– Скажи мне, Маша. Я пойму. Может быть, смогу помочь.

– Нет, ты не поможешь... Сегодня у Саши день рождения. В этот день мы всегда ходили в океанариум. Лётчик, приходящий в восторг от подводных жителей. Странно, правда? Саша мог полдня простоять у аквариума со скатами и акулами. Приходилось силой оттаскивать, – Маша улыбнулась. – А потом мы ужинали в каком-нибудь кафе: красное вино и обязательно пельмени. Саша очень любил пельмени: варёные, жареные, под соусом, в бульоне... А я уже четыре года не была в океанариуме. И не ела пельмени с красным вином...

Из глаз Маши снова потекли слёзы. Она отвернулась и утёрла их платком.

– Знаешь, я первое время всё смотрела на самолёты ночью: всё мне казалось, что некоторые как-то странно мигают сигнальными огнями, будто пытаются мне что-то передать. Я даже пыталась разгадать этот код, засекала секунды между вспышками, записывала, составляла таблицы... Мне казалось, что Саша не умер, а чиновники, говоря, что тело не нашли, меня обманывают. Будто какой-то заговор вокруг меня, а Саша хочет вернуться, но не может. И вот пилоты пытаются мне передать весточку от него. Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая?

– Нет, – искренне признался Савва. – Совсем нет. Это бывает, это нормально. Я сам, конечно, не был в подобной ситуации, но понять могу. Представляю, как тебе трудно и больно. Чем я могу тебе помочь? Что сделать?

Маша взяла Савву за руку и пожала:

– Спасибо. Ты уже помог тем, что выслушал. Понимаешь, у меня совсем нет подруг: подевались куда-то в первый же год. Родители в Борисоглебске – я их по полгода не вижу. Да и не очень-то мы близки с ними. Мне совсем не с кем поговорить. А как трудно носить всё в себе! Думать постоянно об этом, иногда разговаривать вслух самой с собой...

В эту минуту Савва явственно ощутил слабость и беззащитность Маши, и ему нестерпимо захотелось защитить, уберечь эту хрупкую черноволосую девочку от всего зла прошлого и будущего. Он вдруг отчётливо понял: вот она – его судьба. Васильев сжал руку Терентьевой в своих, повернулся и сдавленным голосом спросил:

– Хочешь, я буду твоим другом? Если захочешь, я буду просто молча тебя слушать, буду всегда рядом, когда понадобится, буду делать для тебя всё, чтобы ты больше не плакала. Маша?

Та удивлённо взглянула на Савву, не до конца понимая, что скрывается за его словами.

– Я серьёзно, – уверял Васильев. – Давай закроем здесь всё и пойдём ко мне: там тепло, я заварю чай с чабрецом, поговорим?

Маше очень не хотелось сейчас возвращаться в пустую квартиру: ещё десять минут назад она собиралась провести всю ночь в кабинете, забивая голову статьями из научных журналов. И поэтому она согласилась.


Маша сидела на кровати, поджав ноги и укутавшись в одеяло из верблюжьей шерсти. С задумчивым взглядом она пила горячий чай, держа чашку обеими руками. На столе стояли пустая тарелка от бутербродов и корзинка с пряниками, а на коленях Терентьевой лежала уже половина плитки горького шоколада. Савва расположился на стуле напротив и, сидя вполоборота к Маше, запивал пряник чаем.

– Ты не думай, что у меня совсем не было подруг, – сказала Терентьева. – Они были: четыре девчонки, однокурсницы. Мы часто виделись. Особенно, когда Саша был в рейсе. А потом раз – и через пару месяцев после крушения две из них перестали приходить, а когда я им звонила, ссылались на занятость. Третья, Алиса, пыталась меня в церковь водить, думала, от всех этих молитв, крестов и свечек мне легче станет. Я честно пыталась внедриться, раньше ведь не очень часто посещала. Но как-то не по себе мне там стало: и от обстановки, и от того, что священник говорил о Саше. Ну не верила я тогда: голова была забита мыслями о заговоре, сигнальных кодах и всем остальным. А он глупости какие-то порол о рае и ангелах! Перестала я туда ходить и с Алисой разругалась. Потом чиновники из «Росавиации» свалили всю вину на пилотов, хотя я уверена, что расследование спустили на тормозах, а обвинить Сашу было легче всего. Я писала заявления, требовала доследования. И, кстати, Даша – последняя моя подружка, – мне помогала во всём, поддерживала. Но и она, в конце концов, не выдержала. Я, конечно, тогда была похожа немного на чокнутую, плохо за собой следила, никакого макияжа, стрижки. Пошла опять в церковь, а этот идиот в рясе начал мне про прощение грехов, мол, замаливать надо: сколько жизней мой муж по халатности своей отправил на тот свет. Ну я и перевернула эту хрень со свечками, накричала на священника. Дашка со мной там была, пыталась успокоить, начала оправдываться перед попом. Вот я и послала их всех вместе куда подальше. Больше она мне не звонила и не приходила. Так вот... И уже почти три года я сама с собой разговариваю, смотрю по ночам на самолёты и, засыпая, надеюсь, что проснусь в прошлом.

Вскоре разговор перешёл к университету, студенческим годам Маши и сравнению с тем, что происходит сейчас. Обсудили преподавателей, предметы. Потом начали вспоминать детство и рассказывать всякие смешные и не очень истории. Слушая Савву при тусклом свете настольной лампы, Маша легла и вскоре уснула. Васильев выключил свет и, потихоньку накрывшись курткой, устроился на стуле. Так и проспали они до самого утра.


Июнь 2044 г. Россия, Воронеж

Месяц выдался тёплым и недождливым. Савва и Маша по вечерам гуляли в ботаническом саду и разговаривали. Иногда вместе ужинали в комнате Саввы и смотрели какой-нибудь старый фильм. По выходным ездили в центр города или на набережную, сидели в кафе или заходили в кинотеатр. Будто и не было Православных дружинников, патрулирующих улицы с пистолетами на боку, репрессий в университетах, школах и других учреждениях, Данилы с Потапом и всего атеистического «подполья». Только тихие тёплые вечера в дымке заката, лёгкий ветерок с водохранилища и Маша, которую так приятно было держать за руку.

В лаборатории тоже всё складывалось благоприятно: вырастили несколько культур клеток картофеля, затем специальными растительными гормонами «подтолкнули» их к дифференцировке и, наконец, получили «проростки» с корнем и стеблем, которые уже можно было высаживать в твёрдую питательную среду для укоренения. Такую удачу и скорое завершение проекта Савва и Маша решили отметить походом в оперный театр на «Сивильского цирюльника».

Постановщики постарались – оперетта получилась весёлой и задорной, а актёры играли искренне и увлечённо, так что друзья вышли из зала в приподнятом настроении и без малейшего сожаления о проведённых в театре часах. На Воронеж уже спустилась ночь, фонари уютным жёлтым светом освещали улицы и площадь Ленина с пустым пьедесталом памятника. При виде его Васильеву вспомнился ноябрь сорок второго, хоругви с ликами святых, заполонившие площадь, и толстый дружинник, грозящий кулаком вождю пролетариата. «Всё-таки они оказались сильнее», – с горечью подумал Савва и тут же, мотнув головой, отбросил в сторону мысли, так не подходящие к приятному вечеру рядом с Машей.

По пути к подземной парковке он гадал о том, удостоится ли в этот раз от своей спутницы приглашения зайти на чай, или она как обычно попрощается в машине и исчезнет за дверью подъезда. За всё время их дружбы Маша ни разу не звала его к себе домой и даже не говорила номера квартиры, хотя Савве это уже было не нужно – он вычислил его по загорающемуся свету в окнах. Но без приглашения приходить не спешил: боялся, что это разрушит их с Машей отношения. Ведь не зря же она не подпускает его близко к своему домашнему миру. Васильев много думал об этом и, наконец, остановился на мысли, что Терентьева не хочет, чтобы посторонний мужчина нарушал определённую «атмосферу» квартиры: возможно, у так и не смирившейся со смертью мужа Маши дома всё ещё лежат вещи Александра в тех местах, где он их оставил, отправляясь в рейс, и она не стремится показывать всё это Савве, опасаясь его и своей реакции.

Подойдя к «Рено» на парковке, Васильев не сразу заметил несколько листов бумаги, заткнутых под «дворник».

– Что это? – схватила Маша листки и, быстро проглядев, протянула один Савве.

– Реклама? – бросил тот.

– Нет, тут что-то о религии...

Листовка была заполнена несколькими абзацами текста с крупными призывными фразами и рисунком внизу страницы: расколотый купол церкви с падающим крестом. Читателям рассказывали об организации «Воины атеизма», антицивилизационном влиянии церкви и призывали к восстанию.

– Идиоты! – воскликнул Савва и смял листовку.

– Ты о ком? – не поняла Маша.

– Вот об этих вот, – показал ей бумажный комок Васильев, – авторах, чтоб их!

– А почему идиоты? Ты так любишь церковь? Если подумать, то я даже в чём-то их поддерживаю...

– Да нет. Я о другом – вот так вот взять и самим подставиться! Ты посмотри, – развёл руками Савва, – ведь в каждую почти машину вложили. Ведь их завтра же начнут искать по всему городу и пригородам! Ведь... Да что там?! – он махнул рукой и сел в автомобиль.

Маша села рядом:

– Ты так говоришь, будто это друзья твои написали. Ты их знаешь что ли?

Савва молчал, решая, сказать или нет. Завёл двигатель.

– Нет, конечно. Откуда? Я что – похож на атеиста?

– Ну тогда пошли в полицию.

– Зачем?

– Сдадим листовки.

– Пусть другие сдают. Их вон сколько понатыкано. Нам-то что лезть?

– Понятно.

– Да ничего тебе не понятно, – бросил с досады Савва. – Церковь я не люблю, хоть и не атеист. Ребят просто жалко. Видела там в конце написано «Мы уже начали»? Что они начали? Две недели назад ограбили настоятеля Казанского храма в Отрожке. Не они ли? Если так, то в этой листовке их признание прямым текстом.

– Ребят жалко? А в церковь ходишь.

– Хожу. Потому что... Потому что хожу. Мне это нужно. А поскольку другой церкви у нас нет, хожу в ту, какая есть.

– А ты мне не говорил, что наша церковь тебя не устраивает.

– Ну, мы же религиозные темы не обсуждали пока.

– Похоже, пора начать.

– Если хочешь. Но только не сегодня, хорошо?

– Хорошо... Поехали?


Июль 2044 г. Россия, Воронеж

В день празднования рождества Иоанна Предтечи Савва собирался в храм на Божественную литургию. Наскоро позавтракав, открыл новостной сайт на смартфоне, и в глаза сразу бросилась новость дня: «Кровавый разгром в церкви Петра и Павла». Савва присел на подоконник и прочитал подробности: ночью разграблена церковь на Машмете, разрушены алтарь и иконостас, испорчен интерьер, убит один из прибывших по вызову дружинников, второй в реанимации.

«Вот тебе и праздник! – подумал Васильев. – Прямо специально подгадали». Ни о какой литургии уже и речи идти не могло. Савва набрал номер Данилы и послал специальную кодовую эсэмэску, вызывающую его на встречу.

Через полчаса Васильев дожидался товарища неподалёку от кинотеатра «Пролетарий» у памятника Владимиру Высоцкому. Людей в сквере было не много: в церквях шли литургии, и большинство жителей города собрались там. Гусельников чуть опоздал. Был он одет в белую рубашку и светло-коричневые брюки, как благопристойный христианин. За те месяцы, что друзья не виделись, Данила отпустил бороду и волосы, которые завязывал в хвост.

Поздоровавшись, сели на скамейку.

– Ну, – спросил Савва, – как настроение?

– Отличное!

– На Машмете вы побывали?

– Хм! – усмехнулся Данила.

– Понятно. И зачем?

– Ну ты ж прочитал всё в новостях. Нет?

– А там всё написано?

– Побили и постреляли предметы культа, золото-серебро забрали, да и наличных там была неплохая сумма. Всё по схеме. Правда, недостаточно быстро вышло: пэдэшники заявились.

– Ты так спокойно об этом говоришь.

– Давай без нотаций, а? Я что – плакать должен? Это – враги. И пока мы не настолько сильны, чтобы вступить в открытый бой, они будут погибать вот таким образом.

– Я удивляюсь, как вас ещё не «вскрыли»: везде ж камеры стоят.

– А маски, а глушилки на что? Камеры-то все по сети работают. Пока каждую церковь не обнесут забором с колючей проволокой и не поставят взвод охраны, от наших посещений не избавятся. Но в любом случае до августа мы в Воронеже притихнем. Может, в область разок наведаемся и всё.

– Что с награбленным делаете?

– Украшения сливаем Матвею. Куда он их девает – не знаю. Да и пофигу. А на деньги покупаем боеприпасы, паспорта ребятам делаем, обеспечиваем тех, кто пока без документов. Листовки вот печатаем – надо же людей просвещать.

– А одними листовками обойтись нельзя было?

– Странный ты! Мы ж уже говорили об этом: жить-то нам на что? Из нас всех только несколько человек работают по новым паспортам. Да и много ль сделаешь листовками этими?

– Данил, я всё пытаюсь склонить тебя к размышлениям о более мирных способах действий. Неужели то, что вы делаете – единственный выход?

– Да, – отрезал Гусляр. – Единственный. С ними по-другому никак. Вспомни, что сказал Христос: «Не думайте, что я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл я принести, но меч». В этом вся суть. Они нас дубинкой, и мы их в обратную. Иначе они не понимают. На демонстрации выйти нельзя – прямой путь в тюрьму. Что ещё? Соцсети, онлайн-радио, видеоролики? Это нужны программисты хорошие, чтобы не вычислили айпи и прочее. Пока таких нет у нас. А листовки – забава просто: кто их всерьёз-то воспримет? Выкинут, и дело с концом. Остаются только радикальные способы борьбы.

– А ты не думал, что своими действиями вы провоцируете власть на дальнейшие репрессии?

– Чем больше обостряется обстановка, тем для них же хуже: люди будут возмущаться, и закрутится у них мысль в головах, что власть, может быть, и не очень-то права, давая привилегии церкви и пэдэшникам. Люди проснутся в конце концов. Думаешь, почему на Кавказе дружинников нет? А в Татарстане? Вот то-то. Как только большинство населения будет недовольно, прижмут православных. Как пить дать прижмут. Для этого мы и работаем.

– Сколько жизней ещё угробите?

– Ладно, заканчивай, – не выдержал Данила. – Ты сидишь в своём ботсаду, в церквушки ходишь по воскресеньям, с Андреем за ручку здороваешься. Что – не так? Так какого... ты мне тут втираешь?! Ты вот без паспорта поживи месяцок-другой, поскитайся по подвалам и чердакам, с Матвеем пообщайся, пистолет хоть в руках подержи разок, а потом уж суйся. Нашёлся тут! Ты вообще верующий. Верующий, усёк? Ты мой враг по определению. Может, ты вообще уже переметнулся обратно и сидишь тут выслушиваешь? А потом Коржу побежишь рассказывать. А?

– Ну ты и сволочь! – Савва встал. – Вы с Андреем достойны друг друга. Бейтесь лбами, сколько хотите. Хоть перестреляйтесь все – больше и слова не скажу.

Проходящие мимо люди удивлённо оглядывались на Васильева, и он, поняв, что говорит слишком громко, замолчал.

– Савка, извини, не сдержался, – покаялся, улыбнувшись, Данила. – Ну, в самом деле. Не выспался сегодня после такой ночи. Понимаешь же. Извини. Я ж не серьёзно.

– Ладно, пора мне. Посмотрим, что дальше будет. Думаю, сейчас начнётся заварушка. Давай...

– Не обижайся, Савка, – пожимая руку, попросил Данила. – Будем на связи.


Прошло три дня. Улицы патрулировали усиленные наряды полиции и дружинников, у церквей была выставлена охрана, в городе начались обыски и аресты тех атеистов, что ещё находились на свободе и не уехали из Воронежа.

Не успел Савва в начале рабочего дня войти в лабораторный корпус ботанического сада, как из двери своего кабинета выглянул высокий худой заместитель директора и позвал внутрь.

– Вот какие дела у нас, Васильев, – тихо сказал Дмитрий Андреевич, закрыв дверь. – Нелюбова вчера вечером арестовали.

– Как это? За что?

– Понятно за что. Наверняка ещё и вывоз библиотеки припомнили. Теперь по его знакомым и родственникам пойдут. Понимаешь, о чём я? Меня вызовут уж точно. Да и тебя, вероятно.

– И что делать-то?

– Ничего, – Улитко сел за стол у окна и сцепил руки, положив их на столешницу. – Пойдёшь, скажешь, что не видел, не знаю, учился у него, разговаривал иногда. И всё. Понятно? Ну и вот. Главное, стой на своём и показания не меняй. Всё будет в порядке.

– Спасибо, Дмитрий Андреевич, что предупредили.

– Вот ещё что – послезавтра к нам комиссия приезжает. Православная, – заместитель директора провёл рукой по блестевшей в солнечном свете лысине. – Будут сотрудников собеседовать, да анкетки какие-нибудь заставят заполнить. Ты там «Библию» полистай вечерком, повспоминай праздники церковные и тому подобное. Хорошо? Ну и никаких лишних высказываний на собеседовании. Чтобы у нас всё гладко было.

– Хорошо, я постараюсь.

– Терентьева меня только беспокоит, – Улитко озабоченно мотнул головой и погладил столешницу ладонью, будто распрямлял невидимую скатерть. – Маша слишком прямолинейна и иногда бывает нетерпимой. Как бы ни наговорила чего. Вы с ней как? Общаетесь или так только – подай-принеси?

– Общаемся.

– Может, поговоришь с ней? Попросишь держать себя в руках?

– Хорошо, Дмитрий Андреевич.

– Ну и вот. Отчёт ещё надо о работе лаборатории подготовить. С результатами и дальнейшими планами. Понимаю, что времени почти нет, но у вас имеются же какие-то заготовки, прошлые отчёты? Сконструируйте им там что-нибудь более-менее вменяемое, хорошо?

– Постараемся. Но за два дня, конечно...

– Надо, Савва. Отчёт обязательно надо сдать комиссии. Пусть будет плохо написан, но должен быть.

– Понятно, – вздохнул Васильев.

– Ну, иди тогда – работай.


Из огромного внедороджника-танка на двор ботанического сада вылезли три человека: маленький тщедушный протодьякон с жиденькой бородёнкой, не очень опрятно одетый полноватый заместитель университетского проректора по научной работе и высокий подтянутый майор Православной дружины в чёрной форме. Дружинник первым вошёл в здание администрации и твёрдым шагом направился в кабинет директора. За ним по пятам не спеша шли остальные.

Через несколько минут в коридор вышел директор – старый сутулый профессор ботаники, – и вызвал из соседнего кабинета своего заместителя:

– Дмитрий Андреич, позовите всех сюда, будьте добры. Пусть у вас в кабинете посидят – бумажки заполнят. А комиссия будет их вызывать по списку.

Когда все собрались, майор раздал анкеты:

– Десять минут на заполнение. Потом начнём вызывать.

Савва сидел рядом с Машей и видел, как она нервничала, отвечая на вопросы о семье, периодичности посещения церкви, соблюдении постов и прочих особенностях жизни христианина. Вчера вечером он рассказал подруге о беспокойстве Дмитрия Улитко, та выслушала Васильева и обещала, что всё будет в порядке. Но Савва заметил неуверенность в быстром согласии Маши и теперь тоже не находил себе места.

В дверь заглянул замдиректора:

– Васильев, ты первый. Давай.

В кабинете старика-директора за длинным столом сидели члены комиссии: протодьякон посередине, справа от него заместитель проректора, слева – дружинник.

– Садитесь, – пригласил толстяк, а майор протянул руку за анкетой.

Несколько минут все по очереди читали бумаги, иногда поглядывая на Савву. Наконец, протодьякон скрипучим голосом произнёс:

– Итак, сын мой, ты из добропорядочной православной семьи. Почему решил учиться на биологическом факультете?

– Мне интересно, как устроен мир.

– А к теории эволюции как относишься?

– Я считаю её не верной в том виде, как её подают атеисты.

– Так что же, – ласково поинтересовался протодьякон, – есть какой-то иной вид?

– Есть. И, насколько я знаю, эта трактовка не запрещена церковью. Я имею в виду, совмещение элементов эволюционной теории с актом творения. Вы должны знать, отец...

– Владимир.

– Отец Владимир, это достаточно распространённая точка зрения в православии. Не оспаривающая никаких основ и не подрывающая веру.

– Да, сын мой, я знаю, о чём ты. Однако такой взгляд на сотворение мира не является официальным. Это всё плоды былой демократии и вольнодумства. И скоро суждения подобного рода будут искоренены. Ты наверняка беседовал с бывшим преподавателем университета протоиереем Димитрием. Это он тебе рассказал?

Отпираться было бессмысленно:

– Да.

– Тебя ввели в заблуждение, сын мой. Но это поправимо. Ты просто ещё молод, – улыбнулся отец Владимир. – А над чем работаете в лаборатории?

– Мы получаем трансгенный картофель...

– То есть генномодифицированный?

– Ну да. Но...

– Вы стремитесь уподобиться богу, изменяя созданные им организмы, – в голосе протодьякона прозвучали металлические нотки. – Кесарево – кесарю, а божие – богу. Каждый должен выполнять ту роль, какая ему дана при сотворении. А что делаете вы?

– Кгхм, – кашлянул заместитель проректора. Отец Владимир повернулся к нему:

– А вы что скажете, Виталий Георгиевич? Вы – ответственный за науку.

– Это – государственный проект. Под него выделены деньги из Москвы. Подробнее я объясню позже. Но это всё согласовано и утверждено в столице. Тем более что в декабре срок заканчивается, и дальше продлевать надо будет.

– Надеюсь, что подобные работы после этого закончатся, – успокоился протодьякон. – А почему ты, сын мой, не воспротивился такой деятельности?

– У меня должность, мне зарплату платят. Иначе я бы здесь просто не работал.

– Хорошо, мы с этим разберёмся.

– Вы, Васильев, – подал голос майор, – в прошлом году патрулировали улицы как дружинник. Почему не остались?

– Мне не понравилось поведение напарника. Он считает атеистов людьми низшего сорта и относится к ним, как к животным. Но они такие же, как мы. Их можно переубеждать, а своей агрессией напарник лишь порождал ответную агрессию. Я сторонник мирных мер воздействия.

– Вам не хватает твёрдости и однозначности убеждений, Васильев, – вынес вердикт майор. – Но это не страшно. Не всем дано быть в наших рядах. Ответьте на последний вопрос: в каких отношениях вы с Трофимом Нелюбовым?

– Я студент, а он – преподаватель. Обычные отношения в этих рамках.

– Вы с ним довольно часто встречались, разговаривали. О чём? Он склонял вас к атеизму?

– Мы беседовали о биологии и эволюции. Трофим Сергеевич давал мне книги. Тогда это всё было разрешено. Про атеизм мы не говорили ни разу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю